Проклятие победителя

Руткоски Мари

Ее начало трясти. Зубы громко стучали. Арин бормотал: «Тише, тише», будто плачущему ребенку, и вдруг она поняла, что действительно плачет. А потом вернулась в реальность: ведь это Арин посадил ее в клетку. Кестрель вырвалась из его объятий.

— Ключ, — прошептала она.

Арин опустил руки.

— Что?

— Ты дал Плуту ключ от моей комнаты!

Как иначе он смог так тихо подкрасться? Арин сам позвал его, впустил в свой дом, позволил пользоваться своим имуществом, своей пленницей…

— Нет.

Ни за что. Ты же знаешь, я бы этого никогда не сделал!

Кестрель сжала зубы.

— Подумай, Кестрель. Зачем мне давать Плуту ключ от твоих покоев? Ты же видишь, я убил его.

Она покачала головой, не зная, что и думать.

Арин вытер лоб рукой, и кровь размазалась по лицу. Он попытался стереть ее рукавом, но, когда снова посмотрел на Кестрель, над серыми глазами все равно оставалась красная полоска. Злоба, исказившая его лицо, когда он ворвался в комнату, исчезла. Он выглядел совсем мальчишкой.

Встав, Арин вытащил из тела Плута меч и ощупал карманы мертвеца. Ему попалось железное кольцо с дюжиной ключей, которую он повертел в руках. Ключи зазвенели друг о друга, и Арин зажал их в кулаке.

— И это в моем доме, — глухо произнес он, а потом посмотрел на Кестрель. — С ключей можно сделать дубликаты. — Его взгляд умолял ее поверить. — Я понятия не имею, сколько их было у Айрекса. Плут мог добыть ключи еще до Зимнего бала.

Кестрель понимала: вполне возможно, что так оно и есть. Он помнила неподдельный ужас на лице Арина в ту секунду, когда он увидел ее на полу. Никто бы не смог так хорошо притвориться. И сейчас он смотрел так, будто вместе с ней пережил произошедшее.

— Поверь мне, Кестрель.

Она верила и в то же время нет. Арин снял с кольца два ключа и протянул их Кестрель.

— Они от твоих покоев. Оставь себе.

Металл тускло блеснул в ее ладони. Один ключ она знала. А вот второй…

— Это от двери в саду?

— Да, но… — Арин отвел взгляд, — тебе он вряд ли пригодится.

Кестрель и раньше догадывалась, что Арин живет в западном крыле, где, должно быть, находились комнаты его отца, в то время как она жила в покоях матери. Но лишь теперь она поняла, для чего нужны эти два сада: через них муж и жена могли ходить друг к другу незаметно для всех.

Кестрель встала вслед за Арином. Корчиться на полу она больше не желала.

— Кестрель… — Арину явно не хотелось задавать этот вопрос. — Ты сильно ранена?

— Как видишь. — Глаз уже начал опухать, а на щеке осталась ссадина. — Лицо. Это все.

— Я мог бы убить его тысячу раз, и все равно этого было бы мало.

Она посмотрела на тело Плута. Кровь уже начала впитываться в ковер.

— Надеюсь, кто-нибудь это уберет. Потому что я не стану. Я тебе не рабыня.

— Конечно нет, Кестрель.

— Я бы поверила, если

бы ты отдал мне всю связку ключей.

Уголок его губ дернулся.

— Нет уж, тогда ты решишь, что я глуп, и совсем перестанешь меня уважать.

Когда стемнело, Кестрель вышла в сад и открыла дверь в стене. В саду Арина, окруженном гладкими стенами, тоже не росли цветы. На лоджии было темно, но коридор, который вел в покои, походил на сверкающий туннель. Где-то там, в освещенных комнатах, среди смутных силуэтов двигалась длинная тень.

Арин не спал.

Кестрель скользнула обратно в свой сад и заперла дверь. Дрожь, охватившая ее днем после случившегося, вернулась. Она пошла в сад, мечтая о побеге, но, увидев тень Арина, поняла, что на самом деле просто искала его общества. Ей было страшно одной.

Кестрель принялась мерить шагами сад. Галька разлеталась у нее под ногами.

Если она не будет останавливаться, то, может, забудет, как Плут навалился на нее всем своим весом, дал пощечину и то мгновение, когда она поняла, что ничего не может поделать. За нее все сделал Арин.

Позже он взвалил труп на плечо, куда-то унес и пропитанный кровью ковер тоже убрал. Наверное, он хотел починить и выбитую дверь, которая едва держалась на петлях, но Кестрель велела ему уйти.

Арин постепенно превращался в человека вроде тех, каких всегда ставил в пример ее отец: безжалостного, способного принять решение, привести его в исполнение и пойти дальше не оглядываясь. Кестрель подумала, что Арин стал ее собственном отражением, точнее, отражением той, кем она должна была стать.

Дочь генерала Траяна не оказалась бы в таком положении. Она бы не испугалась.

Кестрель споткнулась о камень и, внезапно услышав какой-то звук, замерла, не сразу поняв, что это такое. Чистый, глубокий, прекрасный звук. Она подождала, и он раздался снова.

Песня. Она лилась как древесный сок, что стекает по коре золотыми капельками. Потом, словно освободившись от оков, зазвучал и взмыл над стенами сада голос Арина. Он коснулся страха, заполнившего грудь Кестрель, и вытеснил его. Это была колыбельная. Кестрель вспомнила, как в детстве слушала пение Энай перед сном.

Наверное, он увидел ее в саду или услышал ее беспокойные шаги. Как он догадался, что ей нужно утешение? Как понял, что, когда их разделяет каменная стена, ей легче всего будет принять именно такое?

Когда песня затихла и все вокруг окутала ночная тишина, тоже похожая на музыку, Кестрель перестала бояться и поверила Арину. Он готов ждать по ту сторону стены целую вечность, если будет нужно.

Когда Кестрель ушла в комнаты, то унесла его песню с собой. Она, точно свеча, освещала ей путь и оберегала во сне.