Проклятие обреченных
Шрифт:
– Галка хахаля поперла, – радостно сказал монстр, обращаясь в глубь своего логова.
И Акатов понял, что это вовсе не монстр никакой, а просто баба, хоть и очень толстая, на голове у нее бигуди, лицо покрывает, очевидно, косметическая маска, а тело – махровый банный халат! Но от этого открытия ему не стало легче – Вадим Борисович подумал вдруг с неожиданной головокружительной оторопью, что отныне и до скончания его века все женщины будут видеться ему именно такими.
Кроме, быть может, Анны. Кроме Анны, думал он, сидя в постепенно прогревающемся нутре автомобиля. Кроме нее – но
Как многие обремененные семьей мужчины, Вадим Борисович раньше многое бы дал за свою свободу, но за свободу временную. Сколько раз мечтал он поехать куда-нибудь в одиночестве в отпуск – да хоть бы в родную деревню, главное, чтобы никто не дергал его, не таскал по экскурсиям, не требовал пользоваться за едой ножом и вилкой, не смеялся над его любовью к темному пиву и вобле… Теперь он мог хоть улиться этим пивом, но вот какое дело – почему-то совсем не хотелось! Да и немудрено, в такую-то холодину.
«А что, если и в самом деле поехать в деревню? – подумал он вдруг. – Бросить все и уехать в Акатовку. Как-то там мой старик? Давно его не видел. За лето так и не собрался, осенью послал ему денег на дрова. Хватит ли ему дров-то до весны? Зима ранняя в этом году. Будем сидеть вдвоем у печки, ловить окуней в проруби – интересно, пешню-то ту самую, на заказ сделанную, не утопил он еще? – варить кондер с рыбой и пшеном. Особенно в мороз хорошо… Жаль, что нельзя уехать прямо сейчас – темно, дорога скользкая, не ровен час, разобьюсь».
И Акатов прогрел как следует мотор и поехал к своему дому, твердо решив уже ночевать в гостинице, а утром уехать хотя бы на время в деревню. Но ему хотелось напоследок хотя бы посмотреть на окна, как давеча, чтобы впитать в себя теплый свет и чуть-чуть надежды. Но – и не понял, как ноги сами понесли по знакомым ступеням, истершимся от его шагов, и он прикоснулся к кнопке звонка и отдернул руку, словно обжегшись. Прозвучало далекое таинственное «динг-донг», и тут же послышались легкие шаги. Это Анна бежала открывать дверь, и тут она сказала, а он услышал:
– Кто бы это мог быть?
И по этим словам, по интонациям ее милого голоса Акатов вдруг понял, что жена думала о нем и, быть может, сию секунду воображала, что он позвонит в дверь, чтобы остаться навсегда… Но теперь она не смеет поверить в то, что ей казалось и желанным и невозможным.
– Вадим, ты?
Он обнял ее, удивившись, что она так мала ростом, он уже успел забыть это, надо же! Лицом Анна уткнулась в его грудь, прижалась, вдыхая знакомый и ставший родным за столько лет запах, и вдруг заплакала.
– Ну не надо, не надо, – бормотал Акатов, целуя ее в макушку, в теплые спутанные пряди. – Не плачь.
Но у него самого подозрительно щипало
И еще он понял, что никогда и ни о чем не спросит у нее, никогда не потребует объяснений, пусть даже все, что говорила ему Галина, окажется правдой. Ведь у него у самого рыльце в пушку, он не чист перед ней, и право у него только одно: любить ее, какой бы она ни была, любить до последнего вздоха.
Им не дали вдоволь пообниматься, потому что дверь, ведущая в покои Риммы Сергеевны, вдруг тихо раскрылась и на пороге показалась ее сиделка – крупная, черноволосая и такая неразговорчивая, что казалась всем глухонемой. Она и на этот раз не изменила себе, сделала приглашающий жест рукой, и Анна шепнула мужу:
– Мама хочет с нами поговорить.
Больная уже, вероятно, слышала, что Акатов пришел, слышала, как радостно всхлипывает ее дочь, и теперь ей, натуре активной и властной, не терпелось поучаствовать в семейном воссоединении. Вадиму Борисовичу, шагнувшему на порог, показалось, что теща стала выглядеть немного лучше, мышцам лица постепенно возвращалась гибкость, глаза ее блестели, но говорила она все же плохо.
– Она рада вас видеть, – сказала вдруг сиделка, обращаясь к Акатову. – Она говорит, что очень рада вас видеть и что все время ждала, когда вы вернетесь. Знала, что вы вернетесь, – исправилась она, прислушавшись к прерывистому гуканью больной. – Она говорит, что любит вас, как сына, которого у нее никогда не было, любит вас искренне и бескорыстно и просит прощения за то, что никак не проявляла своей привязанности. Но это оттого, что такой уж она человек.
– Я тоже, – перебил ее Акатов, чувствуя щекотку в уголках глаз и уже не стесняясь своих слез. – Я тоже ее люблю и прошу прощения. Все будет хорошо. Если что-то…
– Она сейчас будет спать, – кивнула сиделка. – Завтра поговорите, все завтра. Ступайте, не беспокойте мне пациентку.
Последнее она добавила, конечно, уже от себя, и Вадим с Анной вышли, прижавшись плечом к плечу. Потом они сидели на кухне и пили чай, и все время что-то ели, посмеиваясь друг над другом, над своим ночным аппетитом, который, конечно, был следствием стресса. Кукушка выглянула из часов и прокуковала три раза. В кухню вошла сиделка Риммы Сергеевны – она была уже одета в светлый плащ, не по погоде легкий, в руках держала старомодную кошелку.
– Вы уходите? Вы разве не останетесь до утра? – удивилась Анна.
– Сегодня в этом нет необходимости, – ответила ей женщина. – Думаю, мне вообще больше не нужно будет приходить.
– Как? – вскрикнула Анна и обернулась к мужу – мол, делай же что-нибудь!
Тот внушительно откашлялся:
– Может быть, дело в деньгах, так я… Сейчас дела, признаюсь, не очень хороши, но мы могли бы…
Сиделка энергичным жестом отказалась от его предположения.
– Ей больше не понадобятся мои услуги, – сказала она и бесшумно растворилась в темноте коридора.