Проигравший
Шрифт:
Год спустя золотоволосая Анна, к громадному огорчению Елизаветы и всего Двора, неожиданно скончалась от своей давней болезни. Подданные, как и положено, ее оплакали: такая молодая и так неожиданно умерла – бедняжка! О судьбе низложенного императора-младенца и его родных никто не спросил.
Подробности стали известны лишь много лет спустя. Да и то не полностью: многое и сегодня приходится восстанавливать буквально по крупицам. В ту ночь, когда трон достался доброй государыне Елизавете, отец Иоанна Шестого до последнего отбивался от наседавших гвардейцев и с одной
Он вообще мало что видел. Бывшего императора, который пребывал в том возрасте, когда не мог не только бежать, но даже еще и толком ходить, охраняли с невиданной строгостью. По распоряжению новой (доброй) императрицы, его двоюродной тетки, ребенка заперли в крошечной каменной каморке три на два метра. После того как узник достиг совершеннолетия, режим содержания был ужесточен еще больше. В инструкции по обращению с ним значилось: «Сажать арестанта на цепь и бить его палкой, буде он какие чудобразия чинить станет».
Главное, впрочем, и не это. Чтобы никто даже из охранников не опознал бы «безымянного колодника», лицо его постарались скрыть со всей возможной надежностью. Сперва обсуждался вопрос сжечь черты лица до полной неузнаваемости, приложив к ним полосы расплавленного свинца. Но остановились на более гуманном способе. Лицо Иоанна Шестого было навеки скрыто под металлической маской. Впервые ее надели экс-императору в возрасте трех лет, а потом, по мере его взросления, иногда заменяли на более подходящую по размеру. Охрана, которой не сообщалось, кого именно ей предстоит охранять, не могла взять в толк подобных строгостей. Офицеры в зеленых камзолах и со шпагами на бедре лишь хмыкали в усы, глядя, как заключенный в камере ребенок пытается заниматься своими обычными детскими делами (с чем-то играть, облизывать пальчики), – а на лице у него жуткого вида чугунная маска.
Дни бывшего императора проходили в четырех стенах. Целыми днями он просто ходил из угла в угол своей вечно затемненной и сырой камеры. При дворе об Иоанне старались забыть. Так проходили десятилетия. До тех самых пор, пока персоной юного узника не заинтересовался знаменитый международный авантюрист, смельчак и красавец, человек, который всегда добивался поставленных целей. Осенним днем 1767 года в Северную Пальмиру, она же Северная Венеция, прибыл барон Карл-Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен.
На бедре у барона висела старинная фамильная шпага с роскошно украшенным золоченым эфесом. Почему-то именно эту деталь чаще всего упоминали его современники. В город барон въехал по Рижскому тракту, и дальше события стали развиваться стремительно…
…На столе зазвонил городской
– Нет… Нет, товарищ майор не возвращался. Да вы не переживайте так. Наверное, скоро придет. Просто у нас в отделе сейчас действительно завал. Очень много работы.
Капитан положил трубку. Стогов спал, отвернувшись к стене. За окном все еще шел дождь. Осипов открыл себе еще одно пиво, закинул ноги на стол и стал читать дальше.
Наутро по распоряжению майора был назначен следственный эксперимент. Чтобы передать дело в прокуратуру и умыть руки, требуется немного: во-первых, подозреваемый должен сам во всем сознаться; а во-вторых, нужно записать его рассказ на видеокамеру для последующего использования в суде. С первой фазой (считал майор) они худо-бедно разобрались, пора переходить ко второй.
Стогов проснулся рано. Удивился, что голова болит меньше, чем обычно. Сходил сполоснуть лицо в служебный туалет. Заезжать домой переодеться смысла не было. Он просто вышел из двери своего отдела на улицу и долго курил, глядя на льющуюся с небес воду.
(Знаешь, алкоголь…
Когда-то ты обещал сделать меня лучше, умнее, красивее и интереснее людям. Но недавно я посмотрел в зеркало…
Знаешь, алкоголь… В общем, у меня к тебе пара неприятных вопросов.)
Вместе с Осиповым они выпили по омерзительному эспрессо в кафе напротив отдела и на общественном транспорте двинули в сторону лилипутского театра. Майор и парни из следственной бригады уже ждали их перед входом. Закованный в наручники режиссер сидел в служебном автобусе.
– Черт вас возьми! Наконец-то! Сколько можно ждать? Пошли!
Все пожали друг другу руки, толкаясь плечами перед чересчур узкой дверью, протиснулись внутрь, загрохотали каблуками по коридору. Майор двумя пальцами оторвал с двери гримерки бумажку с печатью «Не срывать!». Стогов достал из кармана сигареты. Внутри размокшей пачки их оставалось всего несколько штук.
– Где оператор?
– Здесь.
– Готов? Встань вот сюда. Нет, не так. Включай свою балалайку. Меня видно? А его? Давай!
Всем вместе стоять в крошечной гримерке оказалось тесно. Маленького поникшего режиссера поставили так, чтобы оператору было удобно снимать. Майор набрал в легкие побольше воздуха, оттарабанил положенное вступление (дата-время-место-я-такой-то-действующий-в-рамках-дела-номер-такой-то-возбужденного-такого-то-числа-по-такой-то-статье…) и задал первый вопрос:
– Расскажите, как все происходило.
Режиссер молчал. Стоял, смотрел в пол и никак не реагировал.
– Что вы молчите?
– Мне нечего сказать.
– Расскажите, где именно вы стояли, когда убивали… э-э-э… как там его звали?
– Мне нечего сказать.
– То есть вы отрицаете тот очевидный факт, что имеете отношение к исчезновению артиста вашего театра?
– Отрицаю.
– И не хотите признаться, куда именно дели тело?
– Не хочу.
– Тогда…
Слева от оператора что-то с грохотом свалилось на пол. Оператор скосил на звук глаза. Что именно там свалилось, разглядеть не выходило. Видна была только виноватая физиономия Стогова.