Проходные дворы
Шрифт:
Я смотрел на эти прекрасные лица, и казалось, что кто-то из них, как чеховская Ольга из «Трех сестер» скажет внезапно: «…пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас…»
Как все-таки прекрасно рассматривать старые фотографии! Рядом с портретом деда в красивой форме инженера-путейца – небольшая фотография отца; гимнастерка, на петлицах – три кубаря и саперная эмблема. Он не вернулся в Большой Сергиевский: погиб под Москвой в 41-м. А рядом портрет самого Володи Казанцева
Наш друг Володя учился в техникуме речного флота и иногда появлялся на улице Горького в красиво сшитой форме с узенькими курсантскими погонами.
Получив диплом штурмана, он проплавал на реках положенные два года, уволился, стал писать. Окончил заочно Литинститут и каждым летом нанимался на одну навигацию на судно. Плавал по Енисею, Волге, Каме, Москве-реке. Осенью возвращался домой и писал неплохие истории из жизни речников.
В том далеком июле 70-го он плавал в Московском пароходстве, и его сухогруз стал в столице на ремонт двигателя.
Здоровая коммуналка, типично московская, со старыми велосипедами на стене, с сундуками в коридоре, с непременными корытами, висящими в ванной, пустовала. Летом соседи разъезжались по садовым участкам. В те годы это было повальной эпидемией.
Раков поручили варить Валере Осипову, который считал себя непревзойденным специалистом. Мы с Володей выполняли его указания. Когда аромат варящихся раков стал нестерпимым, в глубине квартиры послышались шаги.
На кухню вошел Александр Гаврилович – сосед Володи.
– Меня разбудил этот божественный запах. Здравствуйте, друзья.
Манера говорить, одеколон «Лаванда» и безукоризненный пробор в седоватых волосах совсем не вязались с его профессией. Как мы знали, он вкалывал обыкновенным литейщиком на заводе «Серп и молот».
– Повезло мне, что я в ночную смену работал, – засмеялся Александр Гаврилович, – иначе уехал бы на свой садово-огородный рай и такое пиршество проспал. Возьмете в компанию? Моя доля – две бутылки «Столичной».
Когда разделались с первой кастрюлей раков, ряд пивных бутылок поредел и растаяла одна поллитровка «Столичной»; когда мы обсудили «Черный обелиск» Ремарка и поспорили о пьесе «Дион» Зорина, причем литейщик-интеллигент поразил нас точностью формулировок и знанием литературы, Александр Гаврилович сказал странную фразу:
– Раки, пиво, водка. Беседа душевная, день за окном изумительный. Повезло вам, ребята. В рубашке вы родились.
– Не понял, – обсасывая клешню рака, прогудел Осипов.
– А чего понимать-то. Вы же все трое с Бродвея, стиляжки московские.
– Ну и что? – поинтересовался я.
– А то, ребята, не откинь тапочки Великий вождь, валили бы древесину или дорогу строили на севере диком.
– С каких дел? – засмеялся Валера. – За нами ничего не было.
– А это вам не известно: было или не было. Да и не интересно это никому. Через семнадцатую вы должны были пойти, через семнадцатую.
– А вы откуда знаете?
– Он знает, – вмешался в разговор до этого молчавший Володя.
– Знаю, если говорю. – Литейщик-интеллигент налил себе водки, выпил, оглядел
– Все, набрался, – усмехнулся Казанцев, – поплыл.
– Да кто он такой?! – рявкнул скорый на скандал Валера Осипов.
– Кто он? – Володя налил себе пива. – Страшноватый персонаж. Был совсем молодым полковником МГБ. Работал с генералом Влодзимирским, занимался контрреволюционными настроениями в молодежной среде. Когда бериевскую бражку арестовали, его тоже посадили. Он пять лет во Владимирской тюрьме просидел. Вернулся, пошел на «Серп и молот» литейщиком. Профессия хотя тяжелая, но денежная. Сложный, странный человек и страшноватый, конечно.
Чуть позже я выяснил, что Александр Гаврилович сам никого не арестовывал и не мучил на допросах: он писал сценарии заговоров. По его заданию агентура разрабатывала намеченных людей и на основании увлечений, разговоров, связей составляла проект будущего следственного дела. И для всех, кто шлялся тогда по московскому Бродвею, ходил на танцы в рестораны «Спорт» и «Москва», готова была знаменитая семнадцатая статья УК – умысел.
Я встречал его потом, когда приходил к Володе. Чекист-расстрига вежливо улыбался мне и мило обсуждал новости столичной культурной жизни. Он смотрел на меня так, словно знал то, что я никогда не узнаю.
Я помню многих, с кем гулял по нашей знаменитой улице. Там были разные компании. И со всеми я был в прекрасных отношениях. Регулярно наши приятели исчезали, и по Бродвею, «Коктейль-холлу», «Авроре» ползли слухи, что их посадили. Но мы тогда не знали, кто и за что. Истории об их исчезновении слагались самые невероятные и всегда с уголовным уклоном. Потому что, если бы кто-нибудь сказал, что наши приятели создали антисоветскую организацию или были причастны к шпионажу, мы бы не поверили.
Сомнения стали появляться позже и укрепились после смерти Сталина.
В ноябре 51-го года мы стояли с моим товарищем Виталием Гармашем у ресторана «Киев» на площади Маяковского.
В Центральном кукольном театре Образцова закончился спектакль «Под шорох твоих ресниц», театральный шлягер тех лет. Это была пародия на Голливуд, со всеми пропагандистскими аксессуарами, но нас привлекала музыка спектакля: пародия на американскую жизнь шла под прекрасные джазовые композиции.
Оговорюсь опять: после знаменитого письма ЦК ВКП(б) от 48-го года джаз в СССР, как идеологически вредная музыка толстосумов, был запрещен. Я знал двоих ребят с Бродвея – трубача Чарли Софиева и саксофониста Мишу, интересного блондина, получившего за свою внешность кликуху «Фриц», – арестованных за пропаганду чуждой нам культуры.
По разным лагерям сидело много джазменов. Даже звезда советской эстрады Эдди Игнатьевич Рознер тянул свой срок где-то на Магадане.
Но вернемся к тому ноябрьскому вечеру. Итак, мы стояли у ресторана «Киев», прощались и договаривались о встрече.
Виталий обещал дать мне почитать книгу Андрея Белого, которого не переиздавали с 20-х годов, так что каждая книга стал библиографической редкостью.
Виталий Гармаш учился в Экономическом институте на Зацепе, увлекался театром и литературой, писал стихи, которые очень нравились нам.