Проходные дворы
Шрифт:
Позже Борис узнал, что это был знаменитый коллекционер, сотрудник канадского посольства.
Доброе слово и кошке приятно, Борис сел к своей установке окрыленный. Как только они отыграли программу и собирались поужинать, к нему подошли два парня в одинаковых костюмах.
– Пошли с нами, Матвеев.
– Куда?
– Узнаешь, мы из МГБ.
Две одинаковые красные книжечки, два одинаковых равнодушных лица. Его привезли на Лубянку. В маленьком кабинете капитан в расстегнутом кителе лениво сказал:
– Садись и пиши о своей шпионской деятельности.
– Да что вы! Какой
– А о чем с иностранцем разговаривал?
– О джазе.
– О джазе! А ты знаешь, что твой джаз – идеологическое оружие поджигателей войны?
– Нет.
– Сейчас мы тебе объясним.
Его били долго и очень сильно. Сознание к нему вернулось только в камере. Все тело налилось жгучей болью. Он приходил в сознание и снова проваливался в темноту. Наконец его снова притащили в кабинет к капитану.
– Ну что? Понял, что такое идеологическое оружие поджигателей войны?
– Пока нет.
– Пошел вон. А все, что было, забудь. Понял?
– Понял.
– И джаз свой забудь. Что молчишь?
Борис ничего не ответил, но и джаз не бросил.
Играл в ресторанах, на «ночниках», на загородных танцплощадках. Их безбожно обманывали вороватые администраторы. Но они все равно играли, потому что джаз стал их призванием.
После смерти Сталина, когда наступила так называемая «оттепель», вернулся из лагеря Рознер, снова начал формировать джазовый коллектив; из всех ударников, которых прослушал, выбрал Бориса Матвеева.
Потом было много хорошего. Гастроли с Эдди Игнатьевичем Рознером. Свой эстрадный коллектив. Звание «Заслуженный артист РСФСР».
В 1956 году, под Новый год, в Доме офицеров показывали фильм «Карнавальная ночь».
Появился джаз, и я увидел на экране любимого музыканта Бориса Матвеева.
Мы встретились с Борисом Владимировичем Матвеевым несколько лет назад. Он практически не изменился: такой же элегантный, стройный, красивый, только поседел, конечно. Мы долго вспоминали с ним годы молодости, ушедших друзей, грустные и веселые истории.
Все-таки мы счастливые люди, хотя в нашем прошлом было плохое и хорошее. Но невозможно, уходя из него, взять с собой только одну радость. Поэтому пусть все, что случилось, останется в наших воспоминаниях.
Уходят, чтобы вернуться
Когда по ночам звонит телефон, любой человек просыпается с ощущением тревоги и надвигающихся неприятностей. То же самое было и со мной, пока я не привык к частым ночным звонкам. Я-то привык, но мои соседи по коммуналке воспринимали их весьма агрессивно.
Телефонный аппарат с двумя колокольчиками наверху был, я думаю, поставлен в нашей квартире в 30-х годах; он был безотказен, как револьвер системы «Наган», а звонок его напоминал звук боевой тревоги крейсера.
Заслышав «колокола громкого боя», раздававшиеся в темноте моей уснувшей коммуналки, я, как матрос, бежавший в свою боевую часть, выскакивал в коридор. Звонил мне ночами один и тот же человек – мой друг писатель Юлиан Семенов.
Все дело в том, что работал он, впрочем, как и жил, запойно. Новую книгу он писал, не отрываясь. Писал, ел, спал, не обращая внимания
– Ты не спишь, старик? – спрашивал он меня часа в три ночи.
– А что?
В большинстве случаев я тогда еще не спал. Но и не писал романов, а жил веселой жизнью молодого холостяка творческой профессии.
– Ты знаешь, у меня появилась гениальная идея.
И начинался необыкновенный семеновский рассказ сюжета новой книги, где историческая правда переплеталась с невероятным вымыслом, а герои, подчиняясь авторскому произволу, совершали чудовищные и необъяснимые поступки. Жаль, что я не записывал эти забойные сюжеты. Семенов мог бы их издать отдельной книгой. Самое интересное, что в новом романе из его ночных рассказов присутствовали только мелкие детали. Книги его раскупались стремительно, имя всегда было на слуху. О нем рассказывали самые немыслимые истории, похожие на его ночные откровения. Я слушал их и посмеивался внутренне, не споря с рассказчиком. Я слишком много лет знал Юлика Семенова.
«Мело, мело по всей земле…»»
Декабрь 1951 года. По улице Горького ветер бросал комья снега прямо в лицо, закручивался метелью вокруг ног, гнал нас троих вверх по московскому Бродвею, по-хозяйски залезая ледяными руками под наши тоненькие пальто, пытаясь сорвать с головы модные кепки, пошитые в Столешниковом переулке.
Мороз-то для московской зимы тех лет был обычный – всего за двадцать градусов, но ветер!.. Он гнал нас, как легкие парусные лодки, и мы миновали Пушкинскую площадь, потом пронеслись мимо кинотеатра «Центральный», редакции газеты «Труд», магазина «Электросбыт», ресторана «Баку» и влетели в подъезд дома, выходившего на улицы Горького и Медведева.
Это был не просто подъезд – это было прибежище для всех путешествующих по зимней Москве. Огромный вестибюль, справа три горячие батареи, слева на стене шесть телефонов-автоматов.
Подсчитав наши скромные финансовые ресурсы, мы решили, что надо напроситься в гости к какой-нибудь знакомой барышне, так как на пару бутылок сухого молдавского у нас вполне хватало.
Светлая идея эта озарила самого старшего из нас – студента Института востоковедения Рому Белоусова, ныне прекрасного писателя, автора изящных исторических романов.
Мы достали записные книжки, честно разделили гривенники и оседлали три автомата.
С грохотом распахнулась дверь, холодный ветер бросил в наше убежище снежный заряд, и в подъезд ввалился круглолицый курносый парень в сером бобриковом пальто и странной, похожей на кубанку, шапке с опущенными наушниками.
– Старичок! – с порога закричал он и двинулся к Роме.
– Знакомьтесь, ребята, это Юлик Ляндрес из нашего института.
Мы познакомились. Юлик немедленно выяснил наши планы, одобрил их, но внес некоторые коррективы. Он немедленно вошел в долю всеми своими сбережениями, и, сложив деньги в общак, мы поняли, что вполне можем посидеть в «Коктейль-холле» в тепле и уюте, послушать музыку и выпить по паре вишневых пуншей.