Проходные дворы
Шрифт:
Солнечным мартовским днем мы хоронили Игоря Скорина. Ушел из жизни не просто полковник милиции, не просто мой близкий друг, а легенда российского сыска. Народу на кладбище было немного, потому что большинство из тех, с кем работал Игорь, ушли раньше него.
Снег только что растаял, на глине Митинского кладбища стояли лужи, и из вырытой могилы два профессиональных алкаша ведрами вычерпывали воду. Мы вышли с кладбища втроем – Эдик Айрапетов, Володя Чванов и я. Над Москвой висело солнце, и ветер по-весеннему пьянил… Почему-то мне вспомнилась строчка из «Трех товарищей» Ремарка. Друзья хоронят Ленца. Помните? И последняя
Тюремный вальс
Разговора не получилось. Павел Трофимов был апатичен и вял, реакция замедленна, ответы односложны. Он смотрел мимо меня пустыми, казалось, невидящими глазами. В углу камеры стоял надзиратель, тихонько похлопывая дубинкой по ладони. С приговоренными к смерти разрешалось общаться только в присутствии охраны.
Передо мной сидел двадцатидвухлетний парень со скованными наручниками руками. Ничего не осталось от молодого отморозка, державшего в страхе весь район вокруг завода малолитражных двигателей. Ночью он с подельниками поджидали припозднившихся прохожих, затаскивали их на пустырь, раздевали, снимали часы, отбирали деньги и убивали заточками. Потом их повязали опера угрозыска. Следствие, суд, высшая мера четверым, а пятому, малолетке, – десять лет.
Я приехал писать о том, как заводской комсомол упустил пятерых своих товарищей. Уговорили начальника тюрьмы, вопреки всем правилам, разрешить мне поговорить со смертником. Но разговора не получилось.
– Все, пора, – сказал старшина-надзиратель, – вы уж извините, но больше он ничего не скажет, боится очень.
Я встал. Надо было что-то сказать Трофимову. Любая форма прощания не соответствовала обстоятельствам нашей встречи. Поэтому я сказал:
– С наступающим Новым годом.
– Если доживу, – впервые за этот час с надеждой ответил он.
– А куда ты денешься, Трофимов, – усмехнулся старшина. – Кассация твоя в краевом суде, потом в республиканский пойдет, потом – в Верховный. Так что сидеть тебе у нас еще минимум год.
– Год? – радостно переспросил Трофимов.
– Год, год, – ответил старшина и рявкнул: – Руки!
Я вышел. В камеру выдвинулся второй надзиратель.
Дежурный офицер провожал меня к начальнику тюрьмы.
– Посмотрите, как мы к Новому году готовимся, – улыбнулся он.
Мы шли по длинному коридору мимо одинаковых дверей с «кормушками» и глазками «волчков».
– Тюрьма у нас старая. Бывший каторжный острог. Ее здесь поставили при Александре П.
Начальника тюрьмы подполковника Назарова мы нашли в библиотеке. Он руководил немного не свойственным его профессии процессом. Под зорким командирским оком зеки из хозобслуги делали новогодние гирлянды.
– Видите, чем приходится заниматься, – странно, одной половиной лица, улыбнулся Назаров. Вторую пересекал рваный шрам от кастета. Давно, когда он был начальником отряда «на зоне», там начался бунт. «Мужики», устав от издевательств воров, начали их убивать. Вот тогда и заработал подполковник «знак мужского отличия».
– Разговор не получился? – спросил он меня.
– Да.
– Вы рано приехали, Трофимов еще в шоке. Посидит полгода в ожидании помилования, разговорится.
Внезапно, совсем рядом, заиграл щемяще и грустно аккордеон, и сильный мужской баритон с чуть блатной интонацией запел:
Звон проверок и шум лагерейНикогда не забыть мне на свете,Изо всех своих лучших друзейПомню– Слышите? – спросил подполковник. – Это «Тюремный вальс», старая, еще со времен Беломорско-Балтийского канала, уркаганская песня.
А совсем рядом тосковал красивый мужской голос. И столько горя и нежности было в нем, что в библиотеке все затихли, прислушиваясь к нему.
– Готовим новогодний концерт, – сказал Назаров.
– Здорово поет.
– Знаете, – Назаров достал сигарету, – я уже двадцать с гаком лет с ними работаю, столько талантов перевидел. Среди зеков есть замечательные художники, великолепные певцы, прекрасные поэты. Только вот одно плохо: засасывает их зона. Она как болото. А на волю вышел – закон воровской исполняй. А потом опять суд, этап, да за колючку. Вот там и остаются таланты.
– А этот певец?
– Вор. И идет по блатной дороге.
Назаров провожал меня до вахты. На «воле» сахарно-белая, блестящая под зимним солнцем, ледяная лента Ишима и рельефная полоса шоссе, ведущего в Петропавловск. А голос певца, печальный и сильный, словно плывет над заснеженной степью, скорбя об утраченной свободе. И почему-то песня эта соответствовала моему настроению. Я приехал работать в молодежную газету Целинного края не от хорошей жизни. И был там чудовищно одинок и неустроен.
Он пел. В зале музея «Экслибрис», на Пушечной улице, собралось человек шестьдесят. Они смотрели на сильные руки певца в синеве наколок, перебирающие струны гитары, слушали чуть хрипловатый голос.
Он пел:
Почему же ветер не поетГолосом божественной гитары?Может, его мент в кичман ведет,Чтобы посадить его на нары.Почему не радует лунаЛасковым своим неясным светом?Видно, тот ментяря-сатанаСпрятал и ее в кичмане где-то.Почему же клен листвой не пел,Стоя у реки, как пес у плошки?Видно, мент наручники наделНа его зеленые ладошки.Почему ж вода в реке черна,Берега пологие слезятся?Эх, не может, видно, и онаОт мента поганого сорваться.Вот и мне никак не убежать,Все равно меня ментяра схватит.Только я не брошу воровать,Даже если жизни всей не хватит.Он пел, и я поймал себя на странном ощущении. Ну разве мало мы сегодня слышим песен, сделанных под блатную лирику? Включи приемник, поймай «Радио “Шансон”» и слушай хоть целый день – на любой вкус. Хочешь – о развеселой судьбе налетчиков, хочешь – о красивой тюремной жизни.
Но все это стилизация. Авторы текстов песен, передаваемых по радио, умело использовали прочитанный когда-то блатной жаргон, пытались передать настроение, заимствованное из таких же лубочно-уркаганных баллад.
А песни, которые мы услышали в тот день, были не просто написаны, но и прожиты их автором. В «Триллер-клубе» на Пушечной выступал Борис Кулябин. Когда я представил его, он, прежде чем начать петь, сказал: