Профессор Влад
Шрифт:
Я устроила себе маленькое торжество, когда в один прекрасный день количество «похеренных» клеток в моем календаре сравнялось с числом нетронутых; праздник этот был снабжен всей необходимой атрибутикой - дорогие сигареты с ментолом, бутылка «Токайского», небольшой самодельный плакат на стене: «Ура! Сегодня - Пиковый День!!!». Черный кофе с лимоном и ликером и торт «Прага» удачно ознаменовали Праздник Вступления в Последний Недельный Цикл; Великая Трехдневка заслужила похода в парикмахерскую, а Всего Лишь Сутки - покупки нового, перламутрового лака для ногтей. Ну, а когда, наконец, в календаре осталась незачеркнутой только одна, последняя, клетка - Возвращение Владулая, - мне и раздумывать не пришлось: цветы, конечно же, цветы!..
Поздняя осень - неблагодарное время для
– маргаритки. Гвоздики были бы, в общем, еще ничего, так себе - вот только их демонстративно-революционный имидж все портил: эдакое «как молоды мы были…». Что нам оставалось? Только розы - приятные во всех отношениях, кроме одного: как сказал бы Гарри, «такая дороговизна!»
Устроив смотр своим скудным, сэкономленным на студенческих завтраках финансам, я с радостью обнаружила, что их как раз хватает на два цветка - любой окраски, любой степени распущенности. Тут уж мне стало совсем тошно. А что, пожалуй, это было бы круто - подарить старому профессору четноеколичество роз!!! Пришлось взять одну - красивую, сильную, шипастую, с длинным толстым стеблем и еще не начавшим раскрываться алым бутоном (малодушная перестраховка, вызванная возникшим в последний момент опасением - вдруг цветок увянет слишком рано и тем самым напомнит профессору о стремительно убегающих годах?!). Зато уж на упаковке и прочих прибамбасиках - таких, как спиралевидно закрученная золотистая лента и декоративная укропная растительность - я оттянулась в полной мере: все это стоило дешево и, кажется, не таило в себе никакого подвоха. Веселая толстая блондинистая цветошница, профессионально придавшая растению презентабельный вид, с приветливой улыбкой предположила, что у меня сегодня «не иначе как экзамен»; что ж, отчасти она была права, - роза моя и впрямь предназначалась преподавателю...
Я несла ее по Трубной опасливо, бережно, боясь, как бы лютый октябрьский «норд-ост», жестоко хлещущий меня по щекам, не повредил нежного бутона, в котором, казалось, были запрятаны, словно Кощеева смерть в яйце, моя любовь, тоска ожидания, страх перед неминуемой неловкостью первых минут. Добираюсь до факультета, вхожу внутрь и первое, что вижу - шумную компанию а-ля «среди баб один прораб»: две веселые пожилые тетеньки, по виду преподавательницы, щебетунья Людочка, суетливая, перекрывающая своим писклявым голосом общий гвалт Ольга Валентиновна, загадочно-молчаливая Елизавета Львовна… и в центре мой Влад - похудевший, пожелтевший, весь какой-то пришибленный, в дурацкой синей лыжной шапочке, старившей его лет на десять. Первым моим желанием было вновь, пока не поздно, скрыться за входной дверью: пошлые тетки не должны были лапать сальными пальцами мою выношенную долгими днями ожидания радость, я предпочла бы поздравить Влада с возвращением наедине… но увы, ярко-алый бутон на длинном стебле был не той вещью, которую могли бы пропустить цепкие глаза деканата. Прежде чем я успела отступить к дверям, дамы уже восторженно кричали: - Ах, Боже мой, какой роскошный цветок! Кому это, Юлечка? Неужели нашему дорогому Владимиру Палычу?!
Ничего не поделаешь, пришлось приблизиться. «Владимир Палыч» - чужой, старообразный, с необычно маленькой головкой в тускло-синей обтягивающей шапчонке - пошевелил бледными, вялыми губами - и, молча кивнув, принял из моих столь же вялых рук злополучный цветок, который мне ничего не оставалось,
– Помолодел, похорошел!..
– в кокетливом экстазе кричала громогласная Ольга Валентиновна.
Увы, наши представления о молодости и красоте явно не совпадали. Влад (который упорно отводил глаза и чье лицо выглядело озабоченным) произвел на меня странное, гнетущее впечатление. С опустевшими руками поднимаясь на второй этаж, где меня ожидали обычные студенческие будни, я не переставала спрашивать себя: что же случилось, почему же он выглядит таким уставшим, больным и старым?.. Возможно, виной всему - дурацкая адидасовская шапочка... Впрочем, что это я?
– подумала я, достигая двери аудитории, - известное дело, акклиматизация, я зря беспокоюсь. И потом, он же прямо с дороги… Конечно, дорогого цветка немного жаль - и встреча смазалась; но ничего, говорила я себе, уж после занятий-то мы с Владом останемся наедине - и отпразнуем его приезд честь по чести.
Как бы не так!.. Мерзкие деканофурии, не удовольствовавшись отнятым у меня цветком, одна мысль о цене которого вызывала у меня дрожь досады, устроили еще и так называемый «вечер встречи», - а попросту говоря, пьянку, чьи характерные звуки - визгливый смех и разудалые выкрики почтенных педагогесс - раздавались из Владова кабинета до темноты. Наконец, я устала ждать и несолоно хлебавши отправилась домой. Телефон профессора мне в тот вечер так и не ответил: видимо, он засиделся с дамами допоздна. В начале первого часа я, по застарелой и уже ненужной привычке положив крупный «хер» на день «икс», сорвала календарь со стены - и, со злобой смяв его, отправила за спинку дивана, где у меня скапливался разный мелкий мусор.
Ночь прошла неспокойно. Наутро я специально вышла на остановку пораньше, чтобы встретить его, - но безуспешно: домой он, судя по всему, вчера так и не вернулся, ночевал на раскладушечке… Что ж, ладно. Невыспавшаяся, раздраженная, томимая самыми мрачными предчувствиями, добираюсь до факультета; даже не сняв дубленки, поднимаюсь на четвертый этаж, миную коридор, стучу в заветную дверь - и уже по неприязненному «Да-да!» в ответ понимаю, что профессор пребывает далеко не в лучшем расположении духа. Все-таки вхожу - и с дурацкой неуверенной улыбкой обвожу глазами кабинет. Весь интерьер вроде бы на месте - включая и самого Влада, сидящего за компьютером с гордо выпрямленной спиной, - но розы - моей розы!
– нигде нет; не знаю почему, но в тот миг я не нашла ничего остроумнее, как поинтересоваться - куда он дел мой цветок?..
– Отдал вахтерше, - сухо ответил он, даже не взглянув на меня. Все это было довольно странно, если не сказать страшно, - и я, не чувствуя даже обиды, один только ужас, ретировалась, постаравшись закрыть за собой дверь как можно тише и осторожнее. Оказавшись вне досягаемости, я, конечно же, наревелась вдоволь - пусть мне и пришлось на добрых полчаса оккупировать туалетную кабинку; вышла я оттуда с такими распухшими веками, что идти на лекции было стыдно, и я, старательно пряча лицо от попадающихся навстречу знакомых и незнакомых, отправилась домой.
Но тем же вечером мама, подзывая меня к телефону, удивленно сообщила, что спрашивает меня «не Игорек - какой-то незнакомый мужик»; нерешительно взяв трубку, я с изумлением услышала… нет, не может быть!..
– Влада, его родной, любимый, чуть гнусавый голос, в котором, правда, появились новые, чуть истерические нотки - или раньше я их просто не замечала? От радости мои руки взмокли и затряслись так, что я чуть трубку не выронила; а профессор, уже вновь перейдя к своей обычной размеренно-монотонной манере, читал мне в ухо что-то длинное и прекрасное: он извиняется, нам надо объясниться, он пришел в себя, хочет меня видеть, пропадает без меня, я очень-очень ему нужна… Едва трубка легла на рычаг, я мигом набросила куртку, влезла в любимые стоптанные кроссовки - и выскочила из дому.