Профессор Вильчур
Шрифт:
Люция грустно улыбнулась.
– Пан профессор, я не ждала другого ответа. Я знаю, что недостойна вас. Я знала, что вы так мне ответите. Конечно, что еще можно ответить женщине, любовь которой не находит отзвука в вашем сердце…
– Вы ошибаетесь, панна Люция. – Вильчур нахмурил брови. – То, о чем вы сказали мне, то, что чувствуете, – это большой, большой и ценный дар для меня. Человек, которому досталось в жизни так мало нежных чувств, умеет их ценить высоко. Однако это не значит, панна Люция, что я сумею ответить такими же чувствами. Жизнь делает свое, годы берут свое. Сердце старится, душа утрачивает свои живительные соки, становится
– Не верю, – покачала она головой. – Три года мы знакомы, три года я присматриваюсь к вам, каждый день отмечаю проявление вашего чуткого сердца, великодушия и жизнеспособности вашей души. Ваше сердце молодо, как сердце ребенка. Ведь вы любите людей?
Профессор в задумчивости шел дальше.
– Да, дорогая, но это уже нечто иное. Это не личное, это не трогает до глубины души, не затрагивает все нервы, не становится содержанием дня и ночи. Как бы это вам объяснить? Между любящим сердцем молодого человека и моим такая же разница, как между полыхающим костром и тихим костелом… Вы понимаете, это два чувства, два разных чувства любви…
Они снова погрузились в молчание. Немногочисленные прохожие обходили их.
– И вы никогда не любили? – спросила Люция.
Вильчур поднял голову, как бы всматриваясь в какую-то точку между звездами, и, наконец, ответил:
– Любил когда-то… Ее звали Беатой.
Казалось, он забыл о присутствии Люции и обращался сам к себе:
– Она была молодой и красивой и никогда меня не любила. Она была моей женой. Давно, много-много лет назад… Была моей женой… Нет, не женой – сокровищем, королевой, ребенком. Я уже сам не знаю сейчас, она была смыслом моей жизни. Все мои мысли были о ней, каждый мой поступок – поступком для нее. Я любил. О, я знаю, что значит любить. Я помню себя в те годы, помню также, что я не сумел, я был не способен завоевать ее сердце. Вероятно, я был толстокожим. Я осыпал ее ласковыми словами, дрожал при мысли, что какое-нибудь малейшее желание не будет выполнено. Но у нее не было маленьких желаний. Она желала только одного: полюбить. А я не умел стать тем, кого бы она могла полюбить. Каждый день я видел в ее глазах как бы страх передо мной, то беспредельное пространство, которое разделяло нас, ее мир от моего. Она была самой примерной женой. Бывали даже такие минуты, когда я начинал верить в то, что мы сближаемся. Однако иллюзии быстро рассеивались. И снова я становился беспомощным перед этим молчаливым непонятным для меня существом, видимо так же непонятным для меня, как и я был для нее. Она вела себя по отношению ко мне как малый ребенок, оказавшийся в клетке слона: уважает его, но боится каждого своего движения, каждого своего слова, потому что не знает, как на него отреагирует этот большой и грузный зверь.
– Он замолчал, а спустя несколько минут Люция спросила:
– Ее нет?
Профессор кивнул головой и вдруг оживился.
– Пошли. Зайдемте ко мне. Я покажу вам ее фотографию.
И, точно не могло быть со стороны Люции никакого протеста, он сразу повернул в сторону дома. Вся внутренне дрожащая, Люция шла рядом с ним. Собственные признания, а сейчас признания профессора разожгли в ней досадные мысли и чувства: почему не жила она раньше, почему не узнала его раньше той, той глупой и недостойной, которая не сумела оценить свое счастье?..
Люция знала о том, что Вильчур когда-то был женат и что уже много лет он вдовец. Три года назад она даже познакомилась
Люция уже несколько раз была в вилле профессора по разным служебным вопросам. Однако принимал он ее всегда в гостиной. На этот раз он впервые проводил ее в кабинет. Войдя, он зажег свет и молча показал на большой портрет над камином.
Из широкой серебряной рамы на Люцию смотрела большими, как бы слегка удивленными глазами красивая женщина со светлыми волосами и нежным овалом лица. Вокруг маленького рта угадывалась какая-то грусть; красивая точеная рука с длинными аристократическими пальцами безжизненно лежала среди складок платья из темного шелка.
Ревность сдавила сердце Люции. Эта пани с портрета показалась ей необыкновенно красивой, непостижимо изысканной и нежной.
– Ее звали Беата… – услышала она за спиной голос Вильчура. – Однажды я вернулся и обнаружил дом… пустым. Она ушла, бросила меня, бросила ради другого, ради любви.
Люция почувствовала, что сердце ее поднимается к самому горлу. Она вдруг повернулась, схватила руку Вильчура и лихорадочно, исступленно, рыдая, стала ее целовать, точно этими поцелуями хотела вознаградить его за обиду, глубокую обиду, нанесенную ему той женщиной…
– Что вы!.. Что вы делаете! Панна Люция! – возмущенно воскликнул Вильчур, мгновенно очнувшись от задумчивости. – Перестаньте, на что это похоже!
Он усадил ее, дрожащую от слез, в кресло, оглянулся в поисках графина с водой. На столе у камина стоял коньяк. Он налил рюмку и подал Люции, обращаясь к ней требовательным и в то же время мягким тоном, тем тоном, каким он обычно склонял пациентов к послушанию:
– Выпейте это сейчас.
Она послушно выполнила его приказ и пыталась овладеть собой, пока он говорил:
– Нужно управлять своими нервами, держать себя в руках. Какой же это из вас доктор, если чужие страдания настолько выводят вас из равновесия, что в старом благочестивом профессоре вы вдруг видите кардинала, которому нужно целовать руки? А может быть, вы этим хотели почтить мой преклонный возраст?.. Отнять у меня последние иллюзии? Ну, и как вы сейчас выглядите? Я прошу вас вытереть эти горькие слезы.
Он подал ей свой большой носовой платок, а Люция, вытирая глаза, повторяла:
– Ненавижу ее… Ненавижу…
Сидя в кресле, она постепенно успокаивалась.
– Ну как, может еще одну рюмочку? – спросил Вильчур.
Она запротестовала.
– Спасибо и очень прошу извинить меня за эту истерику. Я веду себя, действительно, ужасно.
– Из вежливости не смею перечить, – умышленно ворчливым тоном ответил Вильчур. – Не смею перечить. Вы ведете себя как малокровная школьница после перенесенной золотухи.
Он хотел ее рассмешить, но слова его не достигли сознания Люции.
– Вы… вы по-прежнему любите ее? – спросила она и сжала губы, чтобы снова не расплакаться.