Проект рая
Шрифт:
А в храме под расписными голубоватыми куполами Санек, как всегда, оробел.
Храм, наверно, недавно опять весь ремонтировали и переписывали. Основательно поблескивала новая густая позолота. Нарисованно смотрели отовсюду высокие продолговатые божественные святые. Со стоячими большими глазами, с разнообразными бородами, кудрявые, с нежными женскими босыми ножками.
Храм был большой. Тихий. Почти пустой. Как положено, кое-где были вечные церковные в больших платках бабки. Сидели и стояли, как нахохлившиеся малозаметные серые голуби. А главные из них бродили
От Распятия Саньку всегда было неосознанно стыдно и жалобно. Сам Санек был, кстати, неплохо сложен. Но в этом божественно-торжественном стылом помещении – ни за какие деньги он никогда бы не снял рубашку. Невозможно. А Сын Божий всегда на Распятии был как-то хирургически голый, иногда даже с пупком. В детстве Саньку всегда хотелось стащить куртку, особенно зимой, и по возможности Его, задрогшего, прикрыть.
У самых дверей перед темной иконой недвижно стоял на коленях церковный такой молодой человек. Лицо его, блеклое и тенистое, пропадало в чужеродной бородище, грубо наросшей мелкими волосьями до самых глаз, при том причесан он был на четкий боковой пробор, как жених.
«Какой боговерующий, – подумал Санек. – Бедолага».
Слева у царских врат, в укромном месте, он нашел – почти закрытого чеканным окладом, темного и неразличимого Спаса.
Санек воткнул свечку, зажег (осталось 44 рубля).
И сказал – то мыслями, то тихим шепотом.
«Господи Иисусе Христе Сыне Божий, да святится имя Твое. Аминь. Я Санек Суздальцев, был здесь на эту Пасху, я был выпимши, но за компанию. И я бывал тут раньше у Тебя на многие праздники, Твои, Николы, и Богородицы, и Троицы, и Успения. И тут все полы лбом протерла моя покойная бабка Клавдия, очень верующая в Тебя.
Отче Наш Спас, иже еси небеси. Да придет царстовье Твое, да святится …короче, хлеб наш насущный дай нам есть и прости нам долги наши и должников наших. И избавь нас от всего лукавого. Живый в помощи вышнего. Аминь, аминь, аминь.
Господи, я лох. Никому и никогда не скажу, что я лох. Только Тебе говорю.
Год назад летом дело было так. Ты знаешь, я в прошлом году полез в эти дела с персиками, и Ты знаешь, короче, что из этого вышло. И я, Суздальцев Александр, все признаю правильным. Мне поделом. Потому что я не особо боговеровал в Тебя до сих пор, Господи. И я смотрел порнуху. И смотрел также ужастики, где Сатана. Так что никаких обид.
Но сейчас, Иисусе Христе, кружится от непонимания всего без того дурная лошская башка моя. Теперь же мне, Господи, НЕКУДА.
А вот почему, Господи? Чего меня особо наказывать, бедного Саню. Какие у меня грехи-то особые, вот скажи мне? Мне страшно, Спас. И я короче, очень страдаю с девяти утра. Все расплывается, погано и не так. И я не знаю, за что.
Короче, Спас, давай мы с Тобой, – так. Вот я сейчас выйду. И чтобы как можно скорее кто-то Твой встретился бы и сказал: мне дальше – куда. Чтобы перестало быть НЕКУДА. Ладно? Пожалуйста. Давай уже, чтобы этой всей фигне аминь, короче.
Что я за это могу – Тебе? Ты Бог, а я Санек. Этим
Могу не пить, если Тебе надо. Не курить вряд ли осилю, попробую. Не пить – долго могу. Я буду ходить и регулярно веровать в Святую Соборную Архангельскую или как там ее Церковь. Хоть даже в месяц раз, без базара. Если хочешь, я куплю и буду учить Твои божественные Тебе молитвы. Но вообще память у меня плохая. Я могу не материться. Я и так – мало. Только неосознанно и анекдоты.
Кстати. Хочешь, женюсь на рабе Твоей Маринке? Вообще не вопрос. Она относительно секси, даже сравнительно фигурка ничего. Грудь такая, и соски такие. И с ней даже и не нагрешишь особо-то. Она ведь – если что поперек, – иногда по пять дней не дает. Если в этом дело, то я женюсь по всем Твоим правилам, короче. С попом Твоим, венцами Твоими, со всей арматурой Твоей.
Хотя, блин, Маринка же – Джафаровна. И тут грех опять получается, да, Господи? Но я чем виноват, что Маринка не по-русски родилась. Она аккуратная, Спас, правда. И умнее меня. Уладишь эти дела как-нибудь, ладно? Это же по Твоей части.
Очень яко иже аз грешен и лох. Почему я лох, а, Спас? У Тебя миллион лохов в одном этом городе, нахххх… – зачем Тебе еще один? Сократи численность лохов хотя б на одного меня. Сделай, чтобы я остался Саньком, но чтобы другим Саньком…
Все, пора заканчивать. Реально уже надоел я Тебе, извини.
Помоги, а? Ты же еси небеси Отче наш, правильно? Вот и помоги, как Отче.
Достойны есть, живые помощи. Адам, Ева, Райская Древа. Свят-свят престол, заграждаюся крестом. Аминь».
Санек вышел из храма. И побрел вокруг него, мимо белых стен, – в местечко, которое очень любил в детстве. Куда сбегал от час целый усердно молящейся бабки, вырвав руку.
Глухая, наплывающая, как высокий киль парохода, стена храма тут почти прижималась к железному высокому забору.
Там были кусты. И сейчас они тут кустились, густо и добродушно.
На Санька со стены глянул давно знакомый, с детства, – хотя и сильно заново подкрашенный, – белобородый дед Никола Чудотворец.
«Надо бы и ему уважение показать», – решил Санек.
Санек встал смирно, и сказал:
«Отче Никола. Я Саня Суздальцев, внук Веретенниковой Клавдии Степановны. Она мне про тебя рассказывала. Только с какой стати ты армянин? Имя не армянское, и фамилия твоя – я не помню, какая-то польская, мне кажется. И внешне ты не похож.
Бабушка моя Клава очень тебя уважала, больше Спаса. Как она там? Я со Спасом поговорил тут маленько. Слышал?
Я очень хочу как-то быть полезным тебе и Богу. И не грешить.
Так вот. Для этого мне нужно хотя бы пятьдесят четыре тысячи шестьсот семьдесят баксов. На сорок я куплю квартирку, надо же жить где-то, пойми. На пять – машину. На одну тыщу я, отче Никола, немножко отдохну. Очень я устал от всего. Если с Маринкой, то на две. И верну долги. Хоть частично, отче Никола: матери, Косте, Вовику, другому Вовику, Саньку, Диману, еще Диману, Вовану, Вовке и Вахтангу. И быстрей бы, а?