Продюсер
Шрифт:
— Что это?
— Подземный ход. Ведет на пляж. Быстро-быстро! Мне пора возвращаться.
Артем переглянулся с Айей и ободряюще ей кивнул. Он чувствовал, что молчаливый виночерпий желает им добра. И едва в гримерке раздался ревниво-встревоженный голос «мужа» Элтона, он глубоко вдохнул и… шагнул вперед.
— Удачи вам, ребята!
Дверь захлопнулась с тем жутким шлепком, что бывает у массивных металлических дверей. И сразу же остановился ток воздуха, и Артем почуял, что здесь не только сыро, но и ужасающе душно. И Айя тут же прижалась к нему, и он, касаясь пальцами мокрой, покрытой слизью стены, повел ее вперед и
И именно здесь, стоя по щиколотку в набегающей теплой морской воде, Айя повернулась к нему, обняла за шею — и преграды перестали существовать.
Робинзон
— Ты мой Робби.
— А почему именно Робби?
— Глупый! Не помнишь, что ли? Это из песни Пугачевой! Помнишь, как она пела?
Айя на мгновение замерла и негромко, но очень точно пропела:
— «Робби-Робби-Робинзон… Робинзоновый сезон». Не помнишь, что ли?
Артем пожал плечами. Он не был фанатом Примадонны, чем изрядно отличался от многих граждан своей страны.
— А я буду твоей Пятницей! Хочешь, Робинзон?
Артем счастливо рассмеялся.
— Главное, не вечным Понедельником. Я понедельники терпеть не могу.
— А мне все равно.
— Ты прямо как птичка божья.
— А кто это?
— Ну, у Пушкина. Не читала?
— Нет…
— Хорошо, слушай.
Птичка божия не знает Ни заботы, ни труда; Хлопотливо не свивает Долговечного гнезда; В долгу ночь на ветке дремлет; Солнце красное взойдет, Птичка гласу бога внемлет, Встрепенется и поет. [1]1
А. Пушкин. «Цыганы», 1824.
— М-м-м-м. Красиво. Но не похоже.
— Совсем?
— Но я согласна. Буду твоей божьей птицей. Только тебе придется тоже научиться летать, Робби. Иначе мы не сможем с тобой долго прожить.
— Слушай, жар-птица, рожденный бегать, конечно, может взлететь… Только зачем? Я и так слишком много времени провожу в небе над землей. Мне бы почаще ногами двигать. Не на дорожке в спортклубе, а в лесу, в парке.
— Вау! А ты бегаешь? Я тоже люблю. А еще мне нравится йога. Мой учитель Наришванаритпрусанджибунан говорит, что я хорошая ученица. Смотри, как я могу. — Она ловко откинулась назад, встав на высокий гимнастический мостик. Затем, быстро перебирая руками, подтянулась головой к ногам и оказалась между ними. Смешно хлопая по мягкому и все еще теплому песку ступнями и ладошками, качала головой вправо-влево и напевала:
— Птичка божия не знает ни заботы, ни труда! В йогу весело играет с вечера и до утра! Тра-ля-ля. Тра-ля-ля.
В такт своей незатейливой песенке девушка ловко перебирала ножками вправо, а затем влево, и Артем невольно рассмеялся:
— Ай да Айя! Умница! Прав твой Брахмапутра, действительно умничка. Только я тебя прошу, развяжись из этого морского узла.
Кисс плавно и очень быстро распрямилась и сплела руки вокруг плеч Павлова. Лицо, разгоряченное гимнастическими упражнениями, оказалось в сантиметре от физиономии Артема.
— Сказал бы сразу… Хм! Теперь целуй, — она прижалась всем трепетным телом к теперь уже потрепанному смокингу адвоката.
Артем тяжело сглотнул и, не в состоянии сдерживаться, начал целовать девушку. От нее исходил необыкновенный, тончайший, чуть пряный и слегка сладкий аромат. Это была вовсе не косметика. Просто, если верить книге «Парфюмер» Зюскинда, именно такой особый запах должен исходить от каждой по-настоящему прекрасной женщины. Все девичье существо Айи Кисс в умелых руках опытного мужчины наполнилось любовью, нежностью, наслаждением, сексом и все больше источало непревзойденный аромат.
Молодые люди отдались воле стихии, которая трепала их светлые волосы морским бризом, а огромная южная луна любопытно и смущенно поглядывала на сплетающиеся обнаженные тела. Артем не уступал Айе, а она, попробовав применить в любовной игре навыки своих восточных гимнастических занятий, вскоре оставила их, повинуясь своему Робинзону. Он старался не причинить ей боль и нежно, но настойчиво вел по пути наслаждения.
Приговор
Лишь к утру усталые, поцарапанные и злые нукеры Алимджана вернулись к боссу — впервые, наверное, с пустыми руками. И босс подозвал лишь начальника своей личной охраны:
— Ну, что скажешь, Саффар? Где мой друг Павлов? Где эта девочка?
От взгляда Алимджана многие люди теряли сознание, немели на долгое время, получали инсульт и инфаркт. Саффар был одним из немногих, кто выдерживал его. Но сегодня и он опустил глаза:
— Убей меня, Алимджан. Я не исполнил приказа. Мы не смогли их поймать. — Он тут же вздернул голову и порывисто продолжил: — Но я клянусь тебе, мой господин, что обязательно изловлю этого хитрого человека. И принесу тебе его голову. И ее. Никто не может безнаказанно оскорблять моего хозяина.
— Ну-ну! Саффар, не горячись. У тебя уже был шанс, но ты его не использовал. Теперь поздно. Павлов не только умен, хитер, изворотлив. Он еще талантлив. Он — гений! Гений адвокатуры и этого сложного мира. Мира, в котором даже богатый человек не сможет быть счастлив, если у него нет верного друга и преданной женщины.
— Позволь, Алимджан… — попытался вставить слово Саффар, продолжая стискивать огромные кулачищи. Но Алим поднял руку и плотнее закутался в толстый кашемировый халат на шелковой подкладке:
— Нет! Он будет жить. Он заслужил это.
— А она?
— Она? Она, пожалуй… Тоже будет жить, хотя… нет! Пусть живут оба! А теперь убирайтесь! Все будут наказаны. Завтра же поменяй всю охрану. Набери новых. Злых, но умных. Выдержанных и крепких, как мой любимый тридцатилетний виски. Неутомимых, как мои железные кони.
Алимджан кивнул на ряд «Роллс-Ройсов», выставленных по случаю праздника из своей конюшни. Их полированные бока загадочно переливались в свете занимающейся зари. Коллекция Фархутдинбекова насчитывала тридцать пять автомашин этой марки и считалась самой богатой в мире. Даже британцы занесли ее в свои анналы и гордились вместе с ее хозяином.