Продавец снов
Шрифт:
– Слышали вчерашние новости? – начала она с порога.
– Да я и сегодняшних-то ещё не слышал, – замотал больной головой Ираклий.
– Не мудрено, так всё на свете проспите. Вот и врагов под боком проспали!
– Каких врагов? – опешил Сумелидий.
– Вчера в нашем доме фальшивомонетчиков ловили. Правда, никого не поймали, они как сквозь землю провалились, но факт остаётся фактом. И сосед ваш по коммуналке, Андрей Кузьмич, куда-то тоже подевался. Он, случайно, не у себя дома? С самого утра ищу его, подлеца!
– Так вот оно что! То-то со вчерашнего дня в его комнате тихо было, никаких признаков
– Значит, отпелся голубь, – с горечью в голосе вздохнула Вихляева. – А у меня холодильник сломался.
– А при чём тут холодильник? – изумился Ираклий.
– Так Кузьмич починить его обещал. Я даже ему авансом четверть литра чистейшего первача дала.
– Сочувствую!
– Позвольте спросить, над чем вы сейчас работаете, или, фигурально выражаясь, червячка литературного чем заморить решили? – поинтересовалась соседка.
– Да так, ерунда, всякое разное. Себя бы прокормить, не то, что червячка.
Вихляева заглянула в глаза Ираклия Сократовича.
– Кстати, вы завтракали? – И, не услышав утвердительного ответа, продолжила: – Вижу, что нет! Я знаю, вы редьку любите, так вот, я могу вам предложить сыр с очень пикантным душком, ни в чём не уступающим редьке.
Ираклий скривился:
– Благодарю, знаете ли…
– Так я не поняла: «да» или «нет»? Что Вы всё как-то не договариваете?
– Скорее «нет-с», чем «да». Я, видите ли, с утра только яйца сырые пью.
– Фу-у-у-у! Гадость какая! Терпеть не могу! Б-р-р-р… – на сей раз скривилась Вихляева. – Кстати, о яйцах. На днях у нас в театре забавный казус приключился.
– Спасибо, но в другой раз расскажете, меня, понимаете ли, дела ждут.
Показывая, что разговор окончен, литератор двинулся на неугомонную соседку грудью.
– Ну что вы, что вы, послушайте, исключительно занятная история. Только представьте себе: осветитель сцены Горбатых, просто душечка, что за прелесть, сердобольный такой мальчишечка, ну лапочка-лапочкой, – чмокнула воздух Вихляева. – Когда напакостит, всегда краснеет, как невинная роза. Так вот, он был подкуплен Анджиевским, тем самым, который с треском провалился на премьере. Бездарность! Поганец из поганцев! Естественно, его роль отдали другому, а он в отместку за это, на второй показ, яйца тухлые принёс, и Горбатых подавил их за сценой. И по мере распространения запаха зрители стали выбегать из театра, а актёры потребовали прибавку к зарплате за работу во вредных условиях. Искали инженера по гражданской обороне, но не нашли. Назревал скандал. Дело приобретало скверный характер.
– Закрыли театр? – участливо поинтересовался Ираклий.
– Нет! – рубанула Вихляева.
– Х…м…м… Разогнали труппу? – предположил Ираклий.
– Нет! Нет! И ещё раз нет! – Она встала на мыски, сравнявшись ростом с литератором, ткнула его пальцем в лоб, отчего бессонные глаза Ираклия скользнули к переносице. – Думайте! – прошептала она. – Работайте мозгами.
– Ума не приложу… – развёл руками Сумелидий.
– Всё гораздо проще,
– Что вы говорите? – артистично изумился литератор.
– Да, да. И тот час все вопросы были сняты, а меня премировали билетом в зоопарк.
– Поздравляю! – выдавил некое подобие улыбки Ираклий. – И как же вы после всего этого добрались домой?
– О-о-о, не волнуйтесь. Я, будучи юной, когда расцветала, как душистая фиалка, брала уроки борьбы у самого Ивана Поддубного. Так что за себя постоять я смогу. Хотите, что-нибудь покажу?
– Нет, нет, – шарахнулся в сторону Ираклий, – как-нибудь в другой раз.
– Так вы точно сыру не хотите, а то я принесу?
– Нет, нет! Мне работать надо, – замахал руками Сумелидий.
– Да бросьте, знаю я вас, скромнягу! Вы всё с душком любите.
– Боже упаси! Я понимаю вашу заботу, но каждому – своё. Я сыра, пардон, терпеть не могу, любезная вы наша! У меня от него изжога. А за новость – спасибо! Приму к сведению.
– Не то что примите, а запишите себе вот здесь, писака, – сказала Вихляева и опять ткнула его пальцем в лоб.
– Что вы всё в меня тыкаете, как хлебный мякиш на свежесть проверяете, – возмутился писатель.
– Не льстите себе, вы непробиваемый толстокожий сухарь, – сказала соседка и, гордо подняв голову, удалилась к себе домой.
Глава 8
Ираклий захлопнул дверь, прошёл в свою комнату, сделал глубокий вдох и ощутил, как на душе становится легко и даже как-то радостно. Разом ушли мысли, так долго отягощавшие его, будто внутри ослабла взведённая пружина.
«Главное, все счастливы», – подумал он. «Одни счастливы, что не попались, другие – что отделались всего лишь испугом, третьи – что разнесли эту новость, а я счастлив по-своему». – Он потёр руки и расплылся в счастливой улыбке. Но перед ним, как ложка дёгтя в бочке мёда, всплыл недавний конфликт с художником Погодиным.
В одной из центральных газет вышла разгромная статья про Нобелевского лауреата по литературе. В ней интеллигенция, раболепно подражая Генсеку, изображая себя родом из народа, дубасила этого самого лауреата. Также на его примере литературная элита выравнивала в прямую линию партии извилины в мозгах сомневающихся. Как литератор, в это праведное дело свою лепту внёс и Сумелидий. Будто в припадке паранойи, он гневно выписывал желчью каждую букву, требуя прополки сорняков в писательской среде, гражданской казни и высылки из Союза вчерашнего собрата по перу.
Правда после всеобщей горячки внутри у него что-то трепыхнулось и попробовало ему возразить: «Мол, покайся, ведь был же неправ, поддался стадному чувству». На что Ираклий топнул ногой и придавил происки слюнявого гуманизма, оправдывая это тем, что сплочение рядов единомышленников никак не может быть табуном.
И вот при встрече Погодин швырнул ему в лицо газету и вдобавок дал краткое определение его критической стряпне, назвав Ираклия скотиной.
Сумелидий, избежав сатисфакции, затаил обиду. Пообещав себе в душе сжить со света инакомыслящего художника.