Проданная

Семенова Лика

— Конечно. Ты, как всегда, прав, Варий. Как только я сочту нужным, попрошу об услуге сам. И ты все устроишь.

Глава 25

Гаар все время твердила, что я должна быть очень осторожной. Она возложила на себя труд опекать меня, хоть этого никто и не требовал до такой степени. Ходила по дворцу, вынюхивала, выслушивала. Но ничего не находила. Она лишь уверилась в том, что никто не знал о беременности. Все завидовали моему возвышению, как они это называли, но не понимали истинной причины. Банальная зависть… это было неизбежным,

но таким естественным. Многие видели, как часто я ходила в покои господина и сколько времени проводила там. Я с замиранием сердца ждала того момента, когда скрывать больше не представится возможным.

Гаар тоже завидовали. Считали, что та отлынивает от работы. Но вечерами она все равно должна была возвращаться в тотус — ночевать в моих комнатах ей не разрешили. Паук сказал, что это недопустимо, и помощь мне никак не избавляет ее от работ по дому. Со мной оставалась только Мира. А мне теперь было совсем не уютно без Гаар. Без нее я не чувствовала себя спокойно. Мне было хорошо без нее лишь в одном случае — когда я была со своим господином, в его покоях. Как сейчас.

Его рука лежала на моей груди приятной тяжестью. Я накрыла широкую ладонь своей, казавшейся сейчас такой маленькой и хрупкой. Поглаживала. Улыбнулась, вспомнив строчку стихотворения:

— Слиянью душ слиянье рук подобно…

Квинт приподнялся и с интересом заглянул мне в лицо:

— Ты знаешь Тита Моэнса?

Он впрямь был удивлен. Но это удивление вдруг остро напомнило о том, что я лишь рабыня, которой не положено знать стихов. Я видела и тех, кто был совсем неграмотен. Стихи — это роскошь.

— Да, мой господин. Я часто читала Моэнса Нику Сверту и маме. Они… любили. И я… любила. Я знаю наизусть почти все его стихи.

Он провел тыльной стороной ладони по моей щеке:

— Тебе не хватает книг?

Я тянулась за пальцами, хранившими запах табака:

— Порой. Когда я не с вами.

— Ты можешь ходить в мою библиотеку и брать то, что пожелаешь.

Я не верила своим ушам. Обрадовалась настолько, что в груди пожаром распустился фейерверк.

— Благодарю, мой господин.

Я порывисто потянулась, поймала его губы и целовала так, будто хотела задохнуться, чувствуя, как в животе вновь завязывается узлом.

Он отстранился, навис надо мной. Я плавилась под тяжелым взглядом, мечтая лишь о том, чтобы мы продолжили. В этот миг ничто не имело большего значения.

— Ты можешь называть меня по имени, когда мы наедине.

Я сглотнула, замерев. Даже растерялась, вглядываясь в его лицо, будто искала насмешку или обман. В ушах звенело, словно где-то далеко плыла тягучая музыка, как тогда, в купальне. А, может, действительно, плыла… Она качала меня на теплых волнах, туманила, обманывала, обволакивая сладостью бондисана и приятной табачной горечью. И я с готовностью отдавалась этому мороку. Я называла своего господина по имени лишь мысленно. Много-много раз, будто воровала имя, будто опасалась быть за это наказанной. О большем и не мечтала. Не могла представить, как оно коснется моих губ, обратится в звук. Я едва расслышала собственный голос:

— Я не посмею.

Он склонился совсем близко, отгородив меня от всего мира густым покрывалом черных волос:

— Я приказываю.

Голос призывно хрипел, отзываясь в моем разгоряченном теле ощутимой вибрацией, которая, как к магниту, стремилась к одной мучительно

пульсирующей точке. Я коснулась кончиками пальцев его губ, обвела рельефный гребешок, тронула чуть шершавую щеку. Я будто знакомилась заново. С тем, кого могу назвать по имени. Будто слепец, познавала форму. Но заговорить не решалась.

— Я хочу слышать свое имя, — он терял терпение. — Сейчас.

Я вновь сглотнула, пристально глядя в его глаза с расширенными от возбуждения зрачками. Они заняли почти всю радужку, и я тонула в них.

— Квинт.

Я будто совершила преступление. Замерла. Словно шагнула в пропасть и неслась вниз на бешеной скорости. А он прикрыл глаза, будто все еще ловил отголоски этого звука. Наконец, словно очнулся и склонился к моим губам, подминая собой.

Я уже горела, тело почти ломало в требовании продолжения. Я оказалась жадной. Каждый раз, едва восстанавливалось дыхание, я готова была отдаваться снова и снова. Бесконечно. А сейчас тело обрело какую-то особую чувствительность, открылось новыми гранями, острее реагировало на прикосновения и уносило меня далеко-далеко, туда, где я совершенно забывала о том, что я всего лишь рабыня.

Это пугало больше всего. Тем более теперь, когда я получила право произносить его имя. Я забывалась. Хотела забываться. Я стирала границу между нами, мнила себя ровней. Понимала, что это было недопустимым, но ничего не могла поделать. На простынях мы переставали быть господином и рабыней, мы становились просто мужчиной и женщиной, которых тянет друг к другу настолько, что они растворяются в жарких ласках. Любовниками. Ему было хорошо со мной — я чувствовала это каким-то внутренним маяком, который не мог обмануть. Он хотел меня так, что мутился разум, глаза наполнялись первобытной дикостью, а жесты обретали резкость и силу. Порой его пальцы причиняли боль, но я отчаянно хотела этой боли. Хотела подчиняться.

Квинт поймал обжигающими губами ноющий сосок, и я выгнулась, не сдержав стон. Подавалась навстречу, обвивая руками его шею. Прижималась к взмокшей твердой груди. Меня раздирало от желания, между ног мучительно горело. Я хотела только одного — как можно скорее почувствовать его в себе. Быстро, резко, до самого предела. Я опустила руку, нащупывая предмет своего желания. Твердый и горячий. Мои пальцы до конца не смыкались, но сейчас этот размер уже не пугал. Я знала, какое наслаждение он способен доставить, и не согласилась бы променять ни на что. Я скользила пальцами по налитому стволу, ощущая, как под ними подрагивает. Меня трясло от нетерпения. Я повисла на шее Квинта, прикусила мочку, судорожно выдыхая:

— Пожалуйста. Умоляю. Скорее.

Он лишь пригвоздил меня к кровати и припал к груди, слушая мои стоны. Я тянулась руками в попытках прижаться, но он с легкостью перехватил одной рукой мои запястья и продолжил пытку, прикусывая кожу на шее, опаляя дыханием. Я ерзала, стараясь хоть немного умерить охвативший меня пожар, выгибалась и едва не рыдала. Его рука коснулась груди, задевая самую вершину, обожгла живот. Я лихорадочно втянула воздух, когда пальцы коснулись изнывающей точки. Он освободил мои руки, и я уже комкала простыни, запрокинув голову. Я была так возбуждена, что хватило лишь нескольких движений, чтобы я рассыпалась горстью ярчайших звезд. Тут же, не давая опомниться, он вошел в меня, и я уже не сдерживала криков до тех пор, пока, обессиленные, мы не замерли на простынях.