Проданная

Семенова Лика

Мысленно я пыталась ровно дышать, хотя мое дыхание никак не изменилось. Ровное, спокойное, размеренное. Как и биение сердца. В моем воображении оно рвалось из груди, а на деле билось ритмично, неспешно. Равнодушно. Моему телу было все равно.

Растение. Так назвал меня управляющий. Сейчас это пугало больше всего — совершенная беспомощность. Я должна заставить свое тело слушаться. Не хочу быть растением.

Я не растение.

Я напрягла все внутренние силы, старалась шевельнуть пальцем правой руки. Ощущала свою руку, но она не слушалась. Я казалась самой себе каменной статуей. Но, как же хотелось зареветь! Эти последние несколько дней вместили в себя столько дерьма, сколько не удалось хлебнуть за целую жизнь. И скользкий двуличный

управляющий с потребностью одинаково подыгрывать и отцу, и сыну… Такие люди опаснее всего. Обычно они лишены принципов и привязанностей. Они, как флюгеры, смотрят туда, куда дует ветер. Делают только то, что выгодно. Облизывают нужную задницу, не считая это унижением. Осуждала ли я его? Не знаю. Каждый сам за себя. Прикрывает собственный зад — в этом трудно винить. Я для него — никто. Но я отчаянно не хотела, чтобы прикрывались мною. Я не хотела быть никем. Хотела стать чем-то значимым. Только так можно бояться хоть немного меньше.

Кажется, единственный способ выжить — стать значимой для Квинта Мателлина. Рассказать обо всем, наплевав на остальных. На запрет управляющего. Прикрывать собственный зад. Но до возвращения господина, как минимум, предстояло хотя бы дожить.

— Чего тебе опять? — медик к кому-то обращался.

— Как она, господин Тимон?

Гаар. Я сразу узнала ее голос, и внутри потеплело. Поначалу мне казалось, что она предала меня, выдала управляющему, но теперь я так не считала. Если бы она этого не сделала — меня бы уже не было в живых. И, в конце концов, что она могла? Такая же бесправная рабыня, которая знает меня лишь несколько дней. Другого выхода просто не было. Мне сейчас казалось, будто мы были знакомы давным-давно, много-много лет. Но было очень непривычно, что кто-то вот так справлялся обо мне.

Медику, кажется, этот визит не нравился:

— Тебе заняться нечем? Иди, займись делом. Не слоняйся здесь.

— Простите, господин Тимон, — голос был едва различим. — Только скажите, она поправится?

— Я не справочная служба. Уходи.

Я уже слышала эту фразу… Видимо, он отвечал так всегда, когда не хотел говорить по существу.

— Она будет жить?

— Уходи, или я пожалуюсь управляющему.

Кажется, Гаар ушла. Глупо было бы нарываться. Но уклончивость медика не предвещала ничего хорошего. Он говорил управляющему, что я уже совершенно здорова. Разве сложно было успокоить Гаар одним коротким: «Да»?

Я старалась не думать об этом, иначе становилось совсем невыносимо. Я вновь сосредоточилась на руке, пытаясь пошевелить пальцами, но ничего не получалось. Мысленно я закусывала губу от усердия, обливалась потом, напрягала мышцы. Снова и снова. Пока не удалось.

Я пошевелила указательным пальцем, чувствуя подушечкой фактуру мягкой ткани. По кисти разлилось приятное тепло, сопровождаемое покалыванием. Поползло к локтю. Я ощущала себя так, будто только что победила в чем-то важном. Приятная волна добралась до лица. Создавалось ощущение, будто что-то крошечное бомбардировало клетки, заставляя ожить. Потеплели веки, словно припекало ласковое солнце. Я осторожно открыла глаза, ослепнув от искусственного света. Вновь зажмурилась, проморгалась, привыкая. Главное — не шуметь. Чтобы Тимон ничего не заподозрил. Когда он выйдет, можно будет попробовать размять ноги. Я открыла глаза, но тут же задержала дыхание на вдохе, увидев прямо перед собой широкое сосредоточенное лицо медика.

Он уловил мой испуг. Я заметила это.

— Как давно ты в сознании?

Я сразу поняла, куда он клонит. Хочет знать, что я могла услышать. А услышала я более чем достаточно…

Никогда не задумывалась, какой я могла бы быть актрисой. Насколько хорошо я вру. Не было особой необходимости. Но я постаралась изобразить самый честный взгляд, на какой была способна:

— Н…Не… — губы с трудом шевелились. Пришлось покусать их, чтобы размять. — Не знаю. Наверное… недавно.

Тимон лишь пристально смотрел на меня. Молчал какое-то

время. Обронил, будто между прочим:

— Она каждый день ходит справляться о тебе.

Я едва не выдала себя, потому что прекрасно поняла, что речь идет о Гаар. Но вовремя сообразила:

— Кто?

Медик молчал. Лишь приглядывался, стараясь уловить ложь. Он очень хотел ее увидеть.

— Сиурка. Как ее… Гаар, кажется.

Я изо всех сил изображала удивление:

— Надо же…

Я попробовала подняться, но не смогла, лишь немного оторвала от кушетки затылок, будто налитый свинцом. Но Тимон положил мне на лоб широкую горячую ладонь, надавливая:

— Не нужно. Ты еще не здорова.

Врал.

— Я хочу размять ноги. Можно?

— Нет. Нельзя.

Ответ был категоричным, пришлось оставить попытки. У меня не было выбора. Я понимала, что уговаривать его бесполезно. Как и стараться разжалобить. Но медику я сейчас доверяла гораздо больше, чем управляющему. Тимон тоже берег свою задницу… и невольно оказывался на моей стороне.

— Так ты не слышала, как она заходила? — он пристально смотрел мне в глаза.

Приходилось отвечать тем же:

— Нет. Сначала я подумала, что здесь никого нет. Хотела позвать кого-нибудь, но не смогла.

Тимон лишь сдержанно кивал. Потом забрал со стойки почти опустевшую колбу с белым содержимым и заменил на такую же желтую:

— Ты еще не здорова. Придется еще поспать.

Он повернул вентиль на толстой прозрачной трубке капельницы, и сознание начало стремительно туманиться.

Судя по всему, он мне не поверил.

Глава 14

Первым делом я хотел видеть Огдена. Ситуация с принцем Эквином не давала покоя, хоть новости Вария и оказались совершенно рядовыми. Его «уши» не узнали ничего существенного. Принц Эквин не выказывал недовольства в отношении Невия. Были сведения, что они несколько раз приватно общались через галавизор и единожды выезжали в город в корвете принца. Кажется, на Кольерские бои. Ничего необычного или нового. Похоже, все улеглось. Мальчишки, впрямь, перепили. Но это лишний раз доказывало, что Невия нужно отослать…

Управляющий вошел в мой кабинет, по обыкновению держа в руках формуляр. На случай, если понадобятся данные и цифры. Все это было привычным. Когда я возвращался из длительных поездок, распорядок всегда был один: душ, стол, Огден. Правда, сегодня стол и Огден поменялись местами. Обед — потом.

— С возвращением, мой господин. Я рад, что вы, наконец, вернулись, — он согнулся в поклоне, прижимая к себе формуляр. — Надеюсь, поездка прошла благополучно.

Я знал Огдена всю свою жизнь. Он был сыном прежнего управляющего, которого так ценил отец. Родился здесь. Вырос здесь. Впрочем, как и я. Огден с малолетства знал, что займет место своего отца, и подходил к изучению всех тонкостей управления домом с истинным рвением. Мне кажется, он никогда не мыслил себя вне этого дома. Он такая же его часть, как несущие стены. На моей памяти не было ни единой серьезной оплошности, совершенной им.

— Спасибо, Огден. Все хорошо. Что нового в доме?

Он вновь поклонился:

— К счастью, ничего нового, ваше сиятельство. За исключением того случая, о котором я уже имел честь докладывать. Как любил говорить мой уважаемый отец: «Лучшие новости — это отсутствие новостей». — Огден даже улыбнулся. Отец для него всегда был эталоном. Даже слово «отец» он произносил с каким-то особым благоговением. — Доходы поступают с прежней регулярностью. Доходы с Лигур-Аас увеличились на восемь процентов. В этом месяце запланирована покупка двух новых хозяйственных корветов. Старые будут проданы транспортному парку. Умерших рабов нет. Больных семеро. Но все они уже идут на поправку и скоро приступят к работе. Шестерых я принял решение продать. Трое мужчин и три женщины. С одобрения вашего сиятельства, разумеется. Все они из тотуса молодого господина.