Процесс

Кафка Франц

– И какой же у него чин?

– Следственный судья, – сказала она, взяла К. за руку, которой он обнимал ее, и принялась играть с его пальцами.

– Опять всего лишь следственный судья, – сказал К. разочарованно. – Те, что выше рангом, прячутся. А еще на трон уселся.

– Это все вымысел, – сказала Лени, нагнувшись над ладонью К. – На самом деле он сидит на кухонном стуле, накрытом старой конской попоной. – Чуть погодя, она добавила: – И что же, вы совсем не можете перестать думать о вашем процессе?

– Что вы, – сказал К. – Я, пожалуй, даже слишком мало о нем думаю.

– Ваша ошибка не в этом, – сказала Лени. – Вы слишком неуступчивы, как я слышала.

– Кто это сказал? – спросил К.

Он чувствовал, как она

прижимается к его груди, видел совсем близко ее густые темные волосы, собранные в тугой пучок.

– Расскажу – выдам слишком многое, – ответила Лени. – Пожалуйста, не просите у меня имен и не делайте больше этой ошибки, не будьте таким неуступчивым, с этим судом нельзя бороться

, можно только ускользнуть

. Надо сознаваться. Сознайтесь при первой же возможности. Только тогда у вас появится возможность ускользнуть, только тогда! Но и это невозможно без чужой помощи, этой помощи не надо бояться, я сама вам ее устрою.

– Вы хорошо разбираетесь в делах этого суда и в том, какие тут нужны уловки, – сказал К. и, раз уж она так крепко прижалась к нему, усадил ее на колени.

– Вот так хорошо, – сказала она, устраиваясь у него на коленях, разглаживая юбку и поправляя блузку.

Затем она обняла его за шею обеими руками, откинулась назад и посмотрела на него долгим взглядом.

– А если я не сознаюсь, вы не сможете мне помочь? – спросил К., испытующе глядя на нее.

«Я прямо-таки притягиваю помощниц, – подумал он. – Сперва г-жа Бюрстнер, потом жена судебного пристава, наконец, эта малышка-сиделка, которой я зачем-то так понадобился. Вон как угнездилась у меня на коленях, будто это ее законное место!»

– Нет, – ответила Лени и медленно покачала головой. – Тогда я вам помочь не смогу. Но вы же и не хотите моей помощи, вы человек упрямый, вас не убедишь.

– У вас есть любимая женщина? – спросила она чуть погодя.

– Нет, – сказал К.

– Так уж и нет!

– На самом деле есть, – сказал К. – Подумать только, я от нее отрекся, а ведь у меня даже ее фотография при себе.

По просьбе Лени он показал ей фото Эльзы. Примостившись у него на коленях, она изучала снимок. На нем Эльза кружилась в танце – она любила танцевать в винном баре. Ее юбка, взлетевшая при быстром повороте, еще не опустилась, руки упирались в бедра, и смотрела она, высоко подняв голову, куда-то в сторону. Кому предназначалась ее улыбка, на фото было не видно.

– Эк она талию утянула, – сказала Лени, указывая на то место, где, по ее мнению, это было заметно. – Мне она не нравится – неуклюжая и грубая. Но, может, с вами она нежна и мила, по фотографии можно так подумать. Такие большие, сильные девушки часто на поверку оказываются нежными и милыми. Но пожертвует ли она собой ради вас?

– Нет, – сказал К.

и чуть не рассмеялся вслух, пытаясь отобрать фотографию. Лени, однако, крепко держала ее в руке.

– Ее не назовешь нежной и милой, и она не станет жертвовать собой ради меня. Но до сих пор мне не нужно было от нее ни того ни другого. Да я никогда и не разглядывал фотографию так внимательно, как вы.

– Тогда она для вас не так уж много значит, – сказала Лени. – И никакая она не любимая.

– Неправда, – сказал К. – Я не откажусь от своих слов.

– Пусть даже она и любимая, – сказала Лени, – она не будет по вам очень уж скучать, если вы на кого-то ее променяете – например, на меня.

В смысле, променяете ее на женщину, готовую ради вас на жертвы в вашем будущем тяжелом положении.

– Пожалуй, – сказал К. с улыбкой. – Вполне возможно. Но у нее есть перед вами одно большое преимущество – она ничего не знает о моем процессе и даже если бы знала, не стала бы об этом задумываться. И не стала бы пытаться уговорить меня на уступки.

–

Это не преимущество, – сказала Лени. – Если у нее нет никаких других преимуществ, я не теряю надежды. А есть у нее какой-нибудь физический недостаток?

– Физический недостаток? –

удивленно

спросил К.

– Да, – сказала Лени. – У меня как раз есть маленький

физический

недостаток – вот, смотрите.

Она раздвинула средний и безымянный пальцы правой руки. Они оказались соединены кожаной перепонкой почти до верхней фаланги более короткого пальца. К. сперва не разглядел в темноте, что она хочет ему показать, и она притянула его руку, чтобы он мог потрогать.

– Вот ведь игра природы, – сказал К., разглядывая ее руку, – но какая милая лапка!

С некоторой гордостью Лени наблюдала, как К. рассматривает ее пальцы, то раздвигая их, то сдвигая. Наконец он осторожно поцеловал их и отпустил.

– Ах, – воскликнула она тут же, – вы меня поцеловали! – и ловко вскарабкалась на него с ногами.

Он ошарашенно на нее смотрел; теперь, когда она была совсем близко, он чувствовал исходящий от нее горький, терпкий, будто перечный запах. Она схватила его за голову, притянула к себе, целовала и покусывала шею, кусала даже волосы.

– Променяли ее на меня, – то и дело повторяла она, – смотрите-ка, променяли на меня!

Тут ее колено соскользнуло и она, вскрикнув, чуть не упала на ковер, К. обхватил ее, пытаясь удержать, но повалился вместе с ней.

– Теперь ты мой, – сказала она.

– Вот тебе ключ от дома, приходи, когда захочешь, – были ее последние слова.

Она попыталась поцеловать К., но он уже уходил, и ее губы угодили ему в затылок. За дверью моросил дождь. К. хотел было выйти на середину улицы, чтобы еще раз увидеть Лени, если она выглянет в окно, но тут из ожидавшего перед домом автомобиля – К., занятый другими мыслями, вовсе его не заметил – выскочил дядюшка, схватил его за руки и притиснул к входной двери, будто хотел приколотить его к ней гвоздями.

– Мальчишка, – закричал он, – как ты только мог такое выкинуть? Ты ужасно навредил своему делу, которое как раз пошло было в нужном направлении. Уполз куда-то с этой грязной маленькой тварью, к тому же явно любовницей адвоката, и где-то пропадаешь часами! Даже предлога никакого не выдумал – ничего не скрывая, побежал к ней и с ней остался! А мы-то сидим, дожидаемся – твой дядя, который о тебе же заботится, адвокат, которого надо привлечь на твою сторону, а главное – директор канцелярии, большой человек, от которого твое дело на нынешней стадии зависит почти полностью. Мы хотели посоветоваться, как тебе помочь, мне нужно было вести себя осторожно с адвокатом, а тем более с директором канцелярии, и у тебя были все причины поддержать меня в этом. Вместо этого ты исчез. Потом уже стало невозможно этого не замечать – они люди вежливые, светские и не говорили об этом, щадили меня, но в итоге и они ничего не смогли поделать и просто замолчали, потому что уже нельзя было далее обсуждать дело. И вот мы сидим молча минуту за минутой и прислушиваемся, не соблаговолишь ли ты наконец явиться. Все напрасно. В конце концов директор канцелярии, который и так задержался намного дольше, чем собирался, встает, прощается, явно жалеет меня, но помочь ничем не может, ждет в дверях еще немного из какой-то необъяснимой вежливости и уходит. Я, конечно, рад был, что он ушел, а то у меня аж горло перехватило. А на больного адвоката все это, естественно, еще сильнее подействовало – он, бедняга, вообще не мог говорить, когда я с ним прощался. Ты, может, его почти добил и ускорил смерть человека, от которого ты зависишь. А меня, своего дядю, оставил ждать тут часами под дождем – сам пощупай, я промок до нитки!

– и изводить себя дурными мыслями.