Процесс

Кафка Франц

Судя по опыту К., это было весьма вероятно, однако такое разложение суда не только подрывало его авторитет в глазах обвиняемого, но и представлялось опаснее, чем скудный бюджет.

Теперь-то К. понимал, что обвиняемых стыдятся вызывать для первого допроса на чердак и потому вваливаются к ним домой. Насколько же он выше по своему положению, чем ютящийся на чердаке судья, – он, обладатель большого кабинета в банке с собственной приемной и огромным окном, из которого видна оживленная площадь! У него, конечно, нет дополнительных доходов от взяток и казнокрадства, и помощники не волокут женщин к нему в кабинет. Без всего этого К., впрочем, рад был обойтись, по крайней мере в этой жизни.

Не успел К.

отойти от рукописной таблички, как к лестнице подошел мужчина, заглянул в открытую дверь гостиной, через которую виден был и зал заседаний, и наконец спросил К., не видел ли он здесь только что женщину.

– Вы случайно не судебный пристав? – спросил К.

– Да, – сказал мужчина. – Надо же, а вы – обвиняемый К., теперь и я вас узнал, добро пожаловать. – И он протянул руку совершенно не ожидавшему этого К.

– Только заседание на сегодня не назначено, – продолжал пристав.

– Я знаю, – сказал К., рассматривая цивильный костюм судейского, в котором от формы не было ничего, кроме двух позолоченных пуговиц, пришитых наряду с обычными и, по-видимому, споротых со старой офицерской шинели. – Я несколько минут назад говорил с вашей женой. Но ее тут больше нет. Студент потащил ее к следственному судье.

– Вот ведь, – сказал судебный пристав, – вечно ее от меня куда-то тащат. Сегодня, например, воскресенье, у меня нерабочий день, и опять меня отослали с пустопорожним донесением, только чтобы удалить отсюда. Посылали-то недалеко, так что я надеялся вернуться вовремя, если потороплюсь. Ну, я бегом туда, проорал свое донесение в дверную щелку того учреждения, куда меня отправили, – не знаю уж, много ли там поняли, так я запыхался – и назад со всех ног, да только студент еще сильней меня торопился. Ему, впрочем, идти недалеко – спустился с чердака, и все. Я человек подневольный, не то давно размазал бы этого студента по стенке. Вот по этой, рядом с табличкой. Только об этом и мечтаю. Так и вижу, как он тут размазанный висит, ножки кривые колесом, до пола чуть-чуть не достают, ручки разметались, пальцы растопырились, а кругом брызги крови. Но это все мечты.

– И что, больше никак делу не поможешь? – спросил К. улыбаясь.

– Даже не знаю как, – сказал судебный пристав. – Теперь еще новая беда – раньше он ее к себе таскал, а теперь – я этого давно ожидал – тащит и к следственному судье.

– А ваша жена в этом совсем не виновата? – спросил К., сдерживаясь, потому что все еще ревновал.

– А как же, – сказал пристав, – больше всех виновата. Вешалась на него. Сам-то он ни одной юбки не пропускает. В одном только этом доме его уж вышвырнули из пяти квартир, куда он пробрался. Но моя жена во всем доме самая красивая – а у меня, как назло, нет на него никакой управы.

– Ну, раз такое дело, тут уж ничем не поможешь, – сказал К.

– Почему это? – спросил судебный пристав. – Нужно этого труса-студента разок так отдубасить, чтобы он не смел больше прикасаться к моей жене. Но мне нельзя, а другие не хотят сделать мне такое одолжение, потому что боятся: он многое может. Только такой, как вы, сумел бы.

– С какой стати мне это делать? – сказал ошеломленный К.

– Вы же обвиняемый, – сказал судебный пристав.

– Да, – сказал К., – тем сильнее я должен опасаться, что он может повлиять на исход если не всего процесса, то уж наверняка предварительного следствия.

– Конечно, – сказал пристав, словно К. был так же прав, как и он сам. – Но у нас тут, как правило, не бывает процессов без ясной перспективы.

– Я с вами не согласен, – сказал К. – Но это мне не помешает при случае проучить студентишку.

– Я был бы вам очень обязан, – сказал судебный пристав несколько церемонно. Впрочем, казалось, что он не верит в исполнение своей заветной мечты.

– Пожалуй, и другие ваши сослуживцы,

а то и все заслуживают того же, – продолжал К.

– Да-да, – сказал пристав, словно признавая нечто само собой разумеющееся. Он и раньше вел себя дружелюбно, но теперь посмотрел на К. особенно доверительно и добавил: – Так ведь бунтуем понемногу.

Но тут приставу, видимо, все же стало немного неуютно от таких разговоров, и он сказал:

– Мне нужно в канцелярию, отметиться. Хотите со мной?

– Мне там делать нечего, – сказал К.

– Сможете посмотреть на канцелярию. Никто на вас внимания не обратит.

– А есть на что посмотреть? – спросил К., колеблясь. На самом деле ему очень хотелось пойти с приставом.

– Ну, я думал, вам будет интересно, – сказал пристав.

– Ладно, – сказал наконец К. – Пойду с вами. – И взбежал по лестнице быстрее пристава.

Войдя, он чуть не упал – за дверью оказалась еще одна ступенька.

– Похоже, тут всем наплевать на посетителей, – сказал он.

– Да вообще на всех наплевать, – сказал судебный пристав. – Посмотрите только, какой тут зал ожидания.

Это был длинный коридор, из которого грубо вытесанные двери вели в разные помещения чердака. Прямой свет сюда не проникал, но не было и полной темноты – в некоторых помещениях глухую дощатую стену, общую с коридором, заменяла простая деревянная решетка до самого потолка, через которую кое-какой свет все же просачивался. Заодно было видно служащих, что-то писавших за столами или наблюдавших сквозь решетки за посетителями в коридоре. В это воскресенье коридор был почти пуст. Немногочисленные посетители выглядели весьма скромно. Они сидели на деревянных скамьях, расставленных по обе стороны коридора, почти на одинаковом расстоянии друг от друга. Все были одеты кое-как, хотя большинство, судя по осанке, бородам и множеству других едва заметных признаков, принадлежали к верхушке общества. Хотя на стенах имелись крючки для одежды, все посетители, видимо беря пример друг с друга, сложили шляпы под скамьи. Завидев К. и судебного пристава, сидевшие ближе всех к дверям поднялись со своих мест и поздоровались, отчего следующие тоже почувствовали себя обязанными подняться, так что вставали все до единого, когда К. и пристав проходили мимо. При этом никто не стоял прямо – люди чуть наклонялись и сгибали колени, словно уличные попрошайки. К. дождался чуть отставшего пристава и сказал:

– Какие-то они униженные.

– Да, – сказал пристав. – Это обвиняемые, здесь, кроме обвиняемых, никого нет.

– Правда? – спросил К. – Выходит, мои товарищи. – И, повернувшись к ближайшему из них, высокому, худощавому, седеющему мужчине, К. вежливо спросил:

– Чего ожидаете?

Но неожиданное обращение смутило мужчину, и на него было неловко смотреть, тем более что человек он был, судя по его виду, бывалый, наверняка умевший держать себя в руках и не склонный легко жертвовать своим заслуженным превосходством над общей массой. Сейчас, однако, он не нашелся с ответом на простой вопрос, озирался на соседей, словно они обязаны были ему помочь, и был явно не в силах справиться самостоятельно, если помощь не придет. Подоспевший пристав сказал, чтобы успокоить и подбодрить обвиняемого:

– Этот господин всего лишь спрашивает, чего вы здесь ожидаете. Ответьте же ему.

Вероятно, знакомый голос пристава благотворно подействовал на мужчину:

– Я жду… – сказал он и осекся.

Он явно начал с этих слов, чтобы дать прямой ответ на поставленный вопрос, но не придумал, как продолжить. Некоторые из посетителей подошли поближе и окружили их маленькую группу.

– Отойдите, отойдите, освободите проход, – сказал пристав.

Люди отступили чуть назад, но на прежние места не вернулись. Мужчина тем временем собрался и ответил – даже со слабой улыбкой: