Пробуждение барса
Шрифт:
Наконец после долгих взаимных увещеваний дипломатические переговоры закончились решением Георгия X заключить союз с царем Русии и отпустить с послами царевича Кайхосро, а для отправления царевны Тинатин в Москву он, Георгий X, будет ждать специально присланное за ней Борисом Годуновым второе посольство. От послов же Георгий X потребовал запись на оставление в Картли 150 стрельцов и досылки остальных по уговору для войны против казахов и других агарян.
«И мы, послы, ему говорили, что такову запись напишем и крест на ней поцелуем».
Татищев
В Метехском замке послы и совет князей ознакомились с записями «на чем крест целовать».
Архиепископ Феодосий передал Татищеву послание Георгия X — получить обещанные для царевича соболя на подъем.
Татищев честно выполнил свое обещание: он немедленно послал Георгию X государевы соболя «четыре сороки из запасных, цена им московская 110 рублев, да два сорока патриарши, по 20 рублей сорок, — всего шесть сороков, цена им 150 рублев», но на шкурах удвоил цены, подняв свою щедрость до 300 рублей, о чем и поспешил сообщить в очередном послании Борису Годунову. Георгий не замедлил прислать ответные дары.
Вырвавшись из толкотни майдана, Дато и Георгий, обогнув мозаичные бани, свернули в более спокойную улицу, населенную амкарами и купцами.
Дато весело передавал слышанные от Баака последние события Метехи: о смешном случае с дьяком Ондреем, который, приняв в подарок от князя Квели Церетели золоченый кувшинчик с дорогими персидскими благовониями, не долго думая, тут же выпил за здоровье князя и, откашлявшись, стал хвалить, видно из посольских соображений, грузинское вино. О неудачной попытке Астан взять к себе в замок Нестан будто из жалости, на самом деле из желания прекратить осуждение князей и привязать неверного Реваза к замку.
Дато радовался, что от «облезлого» верблюда спасла княжну любовь Тинатин. С тех пор Астан возненавидела Нестан, которая в свою очередь не пропускала случая вместе с другими изводить «верблюда».
Друзья смеясь подошли и крепостному подъему и залюбовались путаницей улиц, плоскими крышами, под мягкий шелест чинар сбегавшими к бурлящей Куре, стройной грузинкой с кувшином на плече, стариком, греющим на солнце седую голову.
Новостью было и возвышение Шадимана после тайного признания царю в убийстве Орбелиани.
Верный дружинник, поставленный на стражу у царских дверей, рассказывал Баака, что после слов: «пока некоторые безуспешно охотились за Орбелиани, уже готовым перебраться в Стамбул, он, Шадиман, через своего человека выследил и убил изменника», — обрадованный царь снял изумрудный перстень и отдал Шадиману.
Дато, подражая придворным льстецам, витиевато поздравил Саакадзе с удачной беседой у овального окна. Он пожелал другу и в дальнейшем так удачно водить за нос Шадимана, этого волка в лисьей шкуре.
Георгий не успел ответить: из темной лавочки, куда они направлялись, вырвался неистовый крик, и друзья, предполагая убийство, бросились в дверь, и в
За стойкой рассвирепевший хозяин размахивал пустой коробкой. Его желтое, искаженное гневом лицо походило на старую губку, круглые глаза извергали пламя, а посиневшие губы выплескивали, точно морские брызги, греческую брань.
Около него скосилась поломанная лестница, с верхней полки, свесившись, болтались в воздухе нитки с остатками кораллов, а накренившиеся коробки, точно в приступе морской болезни, извергали разноцветные ракушки. Пол, усеянный кораллами, осколками перламутра и ракушками, напоминал морское дно, но Мамука с тугим кисетом в руках стоял в середине блестящих осколков и чуствовал себя совсем как рыба на суше.
Владелец морского дна, Попандопуло, увидя вошедших, бросился к ним за сочуствием.
— Кораллы давал, розовую раковину давал, коробку давал, перламутр ему надо!
— Зачем перламутр наверху держишь, — огрызнулся Мамука, — мы с князем Ревазом Орбелиани перламутр любим. Серебро имеем, золота тоже много, а только перламутр любим…
— Перламутр любишь, а кораллы торгуешь?! Кольца на пальцы мерил, ракушки на язык брал… Перламутр тебе надо!! — задыхался Попандопуло.
— Ничего, хозяин, Мамука из «Щедрого кувшина» заплатит за починку лестницы. Нехорошо, если каждый день будешь падать, весь товар черту на хаши пойдет… Ну, Мамука, покажи княжескую щедрость! — хохотал Дато.
Мамука покосился на кулак Дато, перевел взгляд в сторону Георгия и со вздохом протянул:
— Мы с князем всегда щедрыми были, только зачем Мамука чужую лестницу должен чинить? Разве монеты в лесу растут? Из уважения к тебе, благородный азнаур, я куплю коралловые серьги для нашей Дареджан… Кольца тоже возьму.
— Если коралл берешь, зачем перламутр торгуешь? — загремел Попандопуло. — Справедливые азнауры, если коралл берет, зачем наверх за перламутром посылает? Пусть перламутр тоже купит…
— Зачем за перламутр платить, если кораллы нужны?
Мамука беспокойно озирался.
— Кораллы нужны, а перламутр с князем любишь?
— Перламутр любим, только у тебя больной перламутр, на полу сразу умер…
— Он на полу умер, а ты, скумбрия, если не заплатишь, на стойке здесь умрешь, — клокотал Попандопуло под хохот Георгия и Дато.
Наконец Георгий сказал:
— Оба виноваты. Ты, хозяин, на починку лестницы жалеешь, а наверно, не первый раз падаешь. А ты, Мамука, если с князем перламутр любишь, возьми для Дареджан застежки, а то хозяин подумает — даром наверх посылал.
Мамука покосился на Георгия и нерешительно сказал:
— Нельзя все, что любишь, покупать, разве монеты на яблоне растут? Из уважения к тебе, азнаур, нитку ракушек возьму, булавку с кораллом для тавсакрави Дареджан тоже возьму.
Георгий и Даю, смеясь, выпроводили Мамука, задвинули дверной засов и сразу приступили к цели своего прихода. Дато расстегнул чоху, вынул кусок вощеной бумаги, исписанный греческими буквами, и бросил на стойку:
— Переведи, хозяин, получишь за испорченный перламутр, а не переведешь правильно, в другом месте проверю, вместо перламутра на пол ляжешь.