Пробить камень
Шрифт:
Ермилов, не обращая внимания на живого классика кино, да он его, собственно, и не знал в лицо, смотрел на Веню, обдумывая тактику шпионажа. Приз обещал быть заманчивым.
Хуциев, оказавшись между двумя молодыми людьми, каждый из которых, как ему казалось, внимательно наблюдал, как он расстегивает штаны, передумал и вышел вон.
Веня покатился со смеху, Ермилов удивился. Вышли в коридор. Там слонялась Кира, катая за щекой «барбариску». Ермилов вдруг сообразил, что выиграл.
— Ты обещал дать роман посмотреть, еще в метро,
Веня расстегнул рюкзак, достал из бокового кармана сложенную вчетверо пачку листов. Там было страниц пятнадцать, никак не больше. В рюкзаке Ермилов успел увидеть носок и тюбик зубной пасты, похоже, этот парень все свое таскал на плече.
— И это роман? — не удержался Ермилов.
— Ну не книжка же, — сказал Веня. — Я сократил последние девяносто страниц.
Ермилов развернул оставшееся, на титульном листе было написано: «В. Березкин. „Моя жизнь“».
— Супер, — оценила Кира, насмешливо подмигивая Ермилову.
Кто-то тронул его за плечо. Ермилов обрадовался возможности переключиться и обернулся: это был киновед Костя, с которым он был знаком с абитуры. Костя удивлял неправдоподобно детским видом в сочетании с неправдоподобной же эрудицией. У Ермилова Костя вызывал желание нажать на какую-нибудь кнопочку, чтобы убедиться в наличии батареек. Он поманил Ермилова к себе и спросил шепотом:
— Займешь полсотни, я завтра заберу стипендию за прошлый год, сразу отдам, ага?
— Как это — за прошлый год? — удивился Ермилов, доставая деньги. — Мы же только поступили?!
Оказалось, Костя, ввиду выдающейся эрудиции и еще более феноменальных способностей, был зачислен сразу на третий курс.
2006 год
Плетнев
Плетнев и Меркулов сидели на скамейке в парке. Неподалеку Вася рисовал мелом на асфальте. Плетнев курил. Сделал последнюю затяжку и бросил окурок точно в урну. Потом покосился в сторону ларька с пивом, но остался сидеть на месте. Меркулов перехватил его взгляд и сказал, продолжая предыдущий разговор:
— Антон, ты абсолютно уверен, что с этими граффити что-то не так? А то, знаешь, у меня в подъезде весь лифт какими-то надписями и знаками исписан. Ни буквы не разберешь. А вот племянница понимает. Говорит — названия каких-то музыкальных групп… еще что-то, забыл.
— Я по подъездам уже двадцать лет не шарюсь и, как рисуют граффити, не особо в курсе… Тут совсем другое. Смотрите, Константин Дмитриевич, — сказал Плетнев. Он вытащил лезвие из маленького ножика, болтавшегося на брелке с ключами, и вырезал на скамейке тот же рисунок.
Меркулов склонился над рисунком. Вася тоже подошел — забрался с ногами на скамейку.
— Сравните. Похоже?…
Меркулов кивнул. Вася тоже подтвердил.
Плетнев покосился на сына — он явно не был в восторге от участия сына в его делах.
— Сходи, что ли,
— Почему ты так говоришь? — возмутился Вася. — Я не ребенок!
— Конечно нет. Именно поэтому ты и должен понять. У нас конфиденциальный разговор.
— Так бы сразу и сказал, — сказал Вася, но на площадку все же не пошел — отошел подальше и снова стал рисовать на асфальте.
Плетнев продолжил:
— Его звали Георгий. Он оставлял этот знак во всех местах, где мы выполняли задания. Краской рисовал или глиной. Или на коре вырезал, если было время.
Меркулов ткнул пальцем:
— Это что вот здесь, солнце?
Плетнев закурил новую сигарету.
— Не знаю. Может, и солнце. Или голова льва… или еще что-нибудь такое… Когда я спросил, зачем он рисует эти знаки, он сказал: «Чтобы они знали, кто это делает».
— Кто — они?
— Местные, — пояснил Плетнев. — Он вообще интересовался их языком и обычаями, культами… Мы, бывало, сидим по месяцу, ждем задания… А он в деревне пропадал, с шаманами общался… Дети его очень любили. Умел он с ними как-то так общаться — липли к нему. — Плетнев невольно посмотрел на сына.
— А кто он был вообще?
— Кто он был? Да просто одним из нас. О своей жизни никогда не распространялся. Знаю только, что лет ему примерно столько же, сколько и мне. Может, года на два постарше…
— Он дружил с кем-нибудь из вас?
— Нет, довольно замкнутый был парень. С детьми у него лучше выходило… Впрочем, припоминаю… с Ринатом он больше других общался. Это тоже один из наших.
— Выжил этот самый Ринат? Плетнев кивнул.
— Уже неплохо. Фамилию помнишь?
— Я же сказал, — ухмыльнулся Плетнев. — Никаких фамилий у нас не было. Подловить, что ли, пытаетесь, Константин Дмитриевич?
— За спрос денег не берут. Ну да ладно, что фамилий нет — это ничего. Если он военный, то мы наверняка сможем проследить его дальнейшие шаги после Анголы.
— Вряд ли, — засомневался Плетнев.
— Почему?
— Дело в том… Один раз мы должны были пополнить отряд. В племени была нехватка мужского населения. Из кого мы должны были делать солдат? В общем, нам приказали обучать подростков…
Меркулов переспросил удивленно:
— Подростков?
— Вот именно. Двенадцати — шестнадцать лет… Они были фактически детьми. А мы их учили стрелять из автомата и ставить растяжки…
— Ну и дела. Прямо гитлерюгенд какой-то… А чего ты усмехаешься? — не понял Меркулов. — Считаешь, это нормально?
— Да я не о том. Просто вспомнил… Мы их тимуровцами называли. Их было тридцать человек… Георгий, кстати, говорил на их языке, и они его слушались беспрекословно. В общем, было так. В тот день, когда их нужно было отвезти на точку, в долину, мы проснулись и никого не обнаружили. Он увел их в джунгли. Всех… Мы искали их три дня, но все было бесполезно. Георгий тоже исчез. Такие дела, Константин Дмитрич.