Про тебя

Файнберг Владимир Львович

Неожиданно рядом со мной на свободное кресло плюхается Акын О'кеич.

— На стоянке должен быть ресторан или кафе. Давай как следует пообедаем. О'кей? Пива возьмём!

— Давай!

Автобус сворачивает к чистенькому асфальтовому островку у подножья холма. Впереди виднеется разноцветный оазис заправочной станции.

О'кеич вежливо пропускает всех стремящихся к выходу. Наконец прошёл Миша со своей неизменной гитарой, Лена, Катя, Тонечка и другие.

Поднимаемся и мы. У переднего кресла стоит Игорь, надевает свежую рубаху со стоячим воротником, перекидывает

через него свою косичку.

— Игорь, решили пообедать по–человечески. Идешь с нами?

И вот мы втроём шагаем по лоснящемуся от гудрона шоссе в сторону заправки. Игорь и О'кеич, оказывается, давно знакомы. Собственно говоря, так и должно быть — один и тот же мир шоу–бизнеса. Они говорят о фестивале поп–музыки в Штатах, где О'кеич был членом конкурсного жюри, о новом видеоклипе Игоря, недавно показанном по телевидению.

А я вдруг вспоминаю, что у меня нет польских денег, злотых.

Ресторанчик при заправке работает по–летнему. Стулья и столики вынесены под полосатый тент. Здесь уже сидят лучезарно улыбающиеся отец Василий с Надей, нумеролог с Ниной Алексеевной, Миша с Леной и Катей.

Игорь и Акын О'кеич занимают угловой столик, а я останавливаю спешащего с подносом официанта и узнаю, что кормят только за злотые. Обменного пункта нет.

Возвращаюсь к столику, спрашиваю у Акын О'кеича:

— Можешь занять мне польских денег? В Германии поменяю доллары, отдам.

Тот неприятно поражён. Сквозь маску любезного, молодящегося интеллигента отчётливо проступает настороженная личина жлоба. И тут ещё вмешивается Игорь:

— При тройном перерасчёте кто-нибудь непременно теряет, — говорит он, глядя на меня так, будто я затеял обман.

Решительно разворачиваюсь, иду обратно к автобусу. Сам виноват! Забылся. Знал ведь, с кем имею дело… В школе на переменке он трескал домашние пирожки, бутерброды с икрой, никогда никого не угощал, приговаривал: «Мы чужого не хотим, но своё не отдадим!» Ну и балбес я был — приставал к такому куркулю со стихами Пастернака!

Лет двенадцать назад я показывал Москву своему знакомому из Нью–Йорка Джиму Робертсу. На Калининском проспекте встретился Тимур. Узнав о том, что со мной американец, прилип, приставал к Джиму с просьбами — позвонить кому-то в Нью–Йорке, передать пластинку в какую-то фирму, достать лекарство. «Ай Америка! Ох Америка!» Не зная английского, каждую минуту повторял: «О'кей!, О'кей!»

…Коля и Вахтанг принесли откуда-то воду в двух резиновых вёдрах. Тряпками и шваброй моют «икарус». Удивительно видеть: им помогают Георгий и Ольга. Он обдаёт водой из ведра стекла, она их протирает.

Я отхожу в сторону к зелёной траве у подножья холма, раскладываю на ней куртку, ложусь навзничь. Сквозь ветки сосен видно по–южному синее небо, греет солнышко. Что с того, что голоден — не помру.

Подъезжают и отъезжают какие-то машины. Издали слышится голос Ольги:

— Коля, дайте чистую тряпку! Эта уже грязная.

Ноздрей коснулся горький запах кофе… Приедем в Германию, закачу ужин, да ещё приглашу Катю и Тонечку!

Сажусь. Достаю из кармана куртки сигареты. Закуриваю.

Оказывается

горьковатый запах доносится из стоящего рядом белого микроавтобуса с раскрытыми дверцами. Дебелая девица в бикини варит там на газовой плитке кофе. Другая, тоже в бикини, вместе с двумя здоровенными парнями снимает с багажника на крыше складные парусиновые стулья и столик. «Шнеллер», «фергессен». «филяйхт». Да это немцы! В глубинах сознания всплывают полузабытые остатки школьной зубрёжки. Ухватываю из отрывистых реплик: эти люди поджидают здесь ещё одну отстающую машину. Компания возвращается в Германию из Варшавы.

На расставленном под соснами столике появляется пластиковая посуда, окорок, колбаса, миска с помидорами и огурцами, хлеб, запотелый от холода стеклянный графин пива. Видимо, микроавтобус оснащён холодильником.

Компания принимается уничтожать еду. Парни не хохочут, а ржут, игриво шлёпают своих дам по полным бёдрам. Одна из них заходит в микроавтобус, и через мгновение оттуда, усиленный динамиком, начинает извергаться тяжёлый рок. Оглушительный.

Выжила меня эта компания. Ухожу к чистенькому автобусу. Тем более, сюда уже стекаются наши. Довольные, благодушные. Все, кроме Акын О'кеича. Его ведут под руки отец Василий и Игорь. О'кеич бледен, беспрестанно покашливает.

Выясняется, ели карпа в сметане. Подавился рыбьей костью. Едва выкашлял.

Нельзя мне было отправляться в эту поездку. Здесь всё время новые люди, новые провоцирующие ситуации.

Сажусь в своё кресло.

Теперь ты видишь? Можешь теперь понять моё смятение?

Надя пересчитывает людей. Трогаемся.

…Почему удалось спасти от смерти Дженнифер, и моё же раздражение, обида чуть не отправили на тот свет О'кеича? Если без Божьей воли ничего не происходит, тогда как все это понять? Скажешь, я все надумал. Скажешь, случайное совпадение обстоятельств. Скажешь, не имею к ним никакого отношения.

Если бы… Если бы это было так! За Дженнифер стоят сотни других исцелённых людей. И случай с Акын О'кеичем тоже далеко не единичен. Не говоря уже о том, что всюду, откуда я уезжаю, всегда начинается война, кровопролитие. Уже говорил тебе об этом.

Странное, нервное состояние. Сказывается то, что подняли в четвёртом часу утра.

Задремываю. Мысли путаются.

— Всем сидеть на своих местах! Приготовьте паспорта!

…Открываю глаза. Пасмурно. По проходу мимо кресел пробегает польский пограничник с собакой на поводке. Не овчарка. Поменьше. Наркотики вынюхивает.

Другой пограничник продвигается от кресла к креслу, проверяет наличие транзитных виз на паспортах.

Автобус ползёт среди скопища автомашин к мосту через неширокую реку. Останавливается. Пограничники выходят. Дверцы автобуса остаются открыты.

Небо покрыто сизыми, тихо плывущими тучами. Вечереет. Медленно выезжаем на мост. Да это Нейсе! Знаменитая линия Одер–Нейсе, по которой Сталин, Черчилль и Рузвельт проложили границу между Польшей и Германией. По обоим берегам высятся безобразные здания — форты, глядят друг на друга узкими бойницами окон.