Pro-Am: одержимые Танцем
Шрифт:
– В самолетах такого не бывает.
Нам приносят перекус. Я съедаю из сендвича только начинку, пью чай.
– Ты помнишь, что было на вечеринке в честь дня рождения клуба?
– Кажется, да. Но лучше, чтобы ты уточнила, что имеешь ввиду.
– Мы тогда разговаривали, строили планы, и ты предложил участвовать в турнире.
– Конечно, я это помню.
– И я сказала, что вряд ли смогу из-за.. эмм.. внушительных габаритов.
– И я ответил, что ты можешь танцевать в своем весе.
– И это сработало волшебным образом, Паша. Я стала стройнеть.
– Это все заметили.
–
– А еще новогодний бал и турнир в клубе.
– Ну, эту вечеринку все еще трудно вспоминать.
– Мы же все выяснили?
– Да, поэтому сейчас летим на Московские каникулы, а не дуемся друг на друга, танцуя врозь, как другие пары, которые даже не пытаются разговаривать о своих трудностях.
Приземляемся. Паша берет портпледы с костюмами, я дорожную сумку. Нас на автобусах подвозят до входа в аэропорт. Идем по огромному Домодедово, вслух фантазируя, что здесь можно жить, не выходя на улицу, как в одном фильме было показано. Покупаем билеты на аэроэкспресс. Находим выход на перрон. Ждем посадку.
Приходит поезд с двухэтажными вагонами. Садимся, едем. Обсуждаем по дороге, что нужно купить Паше лак для волос, чтобы сделать прическу. И успеть поужинать.
– Какие у тебя ожидания от завтрашнего турнира, от нашего выступления?
– Это твой первый выезд. Я хочу, чтобы тебе понравилось.
– Я иду в этот опыт без каких-то установок. Новогоднюю вечеринку стерла-стерла, она – не образец. Буду записывать все происходящее на чистый жесткий диск.
Выходим на Павелецкой. Паша по навигатору смотрит, где, на каком этаже, прячется супермаркет, в котором мы купим лак для волос. Заходим в Павелецкую Плаза. Охранник подбегает спросить, что у нас за сумки. Объясняем, что это портпледы с костюмами, я даже расстегиваю немного свой, чтобы продемонстрировать. Спускаемся на лифте на минус третий этаж. Бродим между витрин, ищем Паше лак. Вспоминаю, что у него закончился парфюм. Спрашиваю, какой он сейчас хочет запах. Отвечает неопределенно, что-то из того, что на нем сейчас. У меня включается режим дегустации. Очень близко, почти прикасаясь к его лицу, слушаю аромат. Опять ощущаю что-то сладко-теплое, телесное.
Идем к стойкам с ароматами, я объясняю девушке-консультанту, какое звучание нас интересует. Она предлагает несколько марок. Я прошу Пашу нанести прямо на запястья, комментирую, как звучит и раскрывается на нем каждый тестируемый вариант.
Вижу свой аромат, он со свежей холодноватой нотой, близкий к унисекс, тоже наношу себе, даю ему попробовать. Выглядим мы странно – с огромными портпледами, разновозрастные, но явно не мама и сын, стоим, бесцеремонно нюхаем запястья друг друга, оживлено обсуждая свои впечатления.
Говорю Паше, что надо оставить на себе, походить какое-то время, чтобы понять, какой шлейф и средняя нота. Продавщицы в шоке и настороженности от нашей пары. Я мило улыбаюсь, чтобы они выдохнули. Конец рабочего дня, все-таки, зачем людям лишние потрясения?
Находим, наконец-то лак, покупаем, поднимаемся на лифте наверх, шагаем в объятия
Вечер пятницы, но на улицах как-то пусто. Мы идем, рассуждая, где же народ. Паша высказывает предположение, что все или еще в пробках стоят, или уже по барам.
Пытаемся заселиться в гостиницу. Две чудесные женщины с охапкой детей – видимо, педагоги, привезли учеников на каникулы в столицу – подошли к стойке респшена чуть раньше нас. Шуршат свидетельствами о рождении, бурно обсуждают с администратором, кого с кем поселить. Мы с Пашей уже валимся с ног, было бы неплохо перекусить и отдыхать, набираться сил на завтра. А тут – такой тренинг терпения – шумиха, неразбериха, выяснения отношений, капризы и эмоциональные завихрения.
Наконец, боженька вдоволь натешился, играя со мной в «Посмотри, от чего ты уже избавлена, детка». Я мысленно делаю книксен – опыт работы в школе не забывается. Это, как армейская служба – концентрированная история подвигов и свершений вперемешку с рутиной и избытком вынужденного общения. У меня этого опыта – два года. А из образования я не выхожу уже третий десяток лет. Хорошо, что сейчас мне можно смотреть на все это со стороны. С кайфовой стороны, как сказала бы зебра из мультика «Мадагаскар».
Администратор берет наши паспорта, извиняется за задержку. Я смотрю на него милостиво, излучая смирение и принятие – лишь бы заселил побыстрее. Получаем электронные ключи, поднимемся на наш этаж. Забавно, двери номеров напротив друг друга. Договариваемся через пятнадцать минут встретиться и поужинать в ресторане при отеле. Идти куда-то уже нет сил.
В номере уютно. В первую очередь распаковываю платье. Моя ты красота! Нежно расправляю шифоновые рукава, степленту на юбке, убираю в шкаф. Записываю кружочек с видами номера, высылаю своим, чтобы не волновались. По нашему времени уже полночь, но они не спят, ждут сообщения, что добралась благополучно. Сразу отправляют огненный смайлик на мою запись, желают завтра всех победить.
Выхожу в коридор, стучу в дверь Пашиного номера. Он уже переоделся, выходит.
Пока спускаемся на первый этаж, обсуждаем состояние отеля. Внизу нас никто не встречает на входе в ресторан. Что ж, я девица самостоятельная, беру меню на стойке бара, идем, занимаем столик. Никого нет – ни посетителей, ни официантов, только на кухне кто-то копошится, и сонный китаец сиди в углу, у окна. Подхожу к администратору, спрашиваю, смогут ли нас обслужить в ресторане. Он куда-то звонит, подтверждает, что сейчас к нам подойдут.
Шуршим меню, выбираем, чем себя порадовать на сон грядущий. Паша берет борщ, пельмени. Растущий организм с высоким метаболизмом. Были годы, я тоже не стеснялась кушать и постоянно была с хорошим аппетитом. Сейчас, после его ноябрьского заклинания, уговариваю себя поесть хоть что-нибудь. Выбираю хрустящие баклажаны под каким-то невероятным соусом. Если есть возможность – всегда в ресторане беру баклажаны, так как дома их вообще не готовлю – мои отказываются есть этот овощ.
К нам подходит официант, Сергей. Делаем заказ. Спрашиваю его, правда ли баклажаны будут хрустящие – уверяет меня, что это очень вкусное блюдо. Прошу принести нам по бокалу красного сухого. Исчезает.