Призраки (Haunted)
Шрифт:
Эти акулы, они уже выжали из нее все, что можно. Сняли сливки и разлили по бидонам. Монро стареет, она уже надоела зрителю. Если она покончит с собой, все фильмы с ее участием, которые хранятся у них в закромах, превратятся в подлинную золотую жилу. И они говорят ей: давайте, милая, давайте.
– Парень, который продал мне эту банку, – говорит старик, – он узнал это от человека, который был на той встрече.
Монро уже опьянела. Драконы от киноиндустрии сидят на своих стульях. Она получила их благословение. Которое, должно быть, разбило ей сердце.
– А
Она говорит, что изменит свое завещание. Да, ее доля участия в прибыли вообще никакая, но она все таки кое что получает с каждого повторного показа своих старых фильмов. Эти фильмы, хранящиеся в запасниках: когда нибудь их купят телекомпании. И будут покупать права на показ вновь и вновь – особенно если она покончит с собой. Она это знает. И они это знают.
Мертвая, она навсегда останется привлекательной и сексуальной. Ее будут любить всегда: ее образ, которым владеют кинокомпании. Эти старые фильмы, они как деньги в банке. То есть были бы как деньги в банке, если бы не одно обстоятельство…
Старик говорит:
– Ее завещание, ее заповедь.
Она учредит фонд Мэрилин Монро. И завещает ему все деньги, которые ей причитаются с повторных показов. Все эти деньги, до последнего пенни, будут распределяться по организациям, которые она назовет. Ку клукс клан. Американская нацистская партия. Северо американская ассоциация мужской однополой любви.
– Может, в то время некоторых из этих организаций еще не существовало, – говорит старик, – но общий смысл вам понятен.
Когда американские зрители узнают, что несколько центов (а то и все десять) с каждого проданного билета на ее фильмы уходят к нацистам… Вот тогда все и закончится. Никаких кассовых сборов. Никаких спонсоров на телевидении. Эти фильмы с ее участием, они не будут стоить вообще ничего. Ее фотографии в голом виде не будут стоить ни цента. Мэрилин Монро превратится в американскую леди Гитлер.
– Она создала свой образ, сказала она большим боссам со студий. И она же его и разрушит, – говорит старик.
Банка стоит на прилавке. Клер, наконец, отрывается от созерцания и говорит:
– Сколько вы за нее хотите?
Старик посмотрел на часы у себя на руке. Сказал, что он в жизни бы не стал продавать эту вещь, но он уже старый. Ему охота уйти на покой, а не сидеть целыми днями за кассой, пока нечистые на руку покупатели свободно обкрадывают магазин.
– Сколько? – сказала Клер, вынимая из сумочки кошелек затянутой в перчатку рукой. И старик сказал:
– Двадцать тысяч долларов…
Сейчас половина шестого, а магазин закрывается в шесть.
– Хлоралгидрат, – сказал ей старик.
Снотворные капли. Вот так он ее и убил, этот парень. В тот вечер, в августе, она наелась снотворного и была уже сонная. Он просто вылил ей в горло содержимое пузырька. Конечно, на вскрытии у нее в печени обнаружили «Микки Финн» , но все сказали, что эту штуку ей присылают из Мексики. Даже врач, который выписывал ей рецепты, сказал, что из Мексики. Даже он сказал: самоубийство.
Двадцать тысяч долларов.
И
– Надо подумать. – По прежнему глядя на белую муть внутри банки, она отошла от прилавка. – Мне нужно…
Старик протянул руку, как бы пытаясь схватить ее сумку, пальто и зонтик. Если она собирается бродить по торговому залу, вещи надо оставить на кассе.
Клер отдала ему вещи и даже не взяла игральные карты.
Клер Аптон, которая смотрит на отполированный кубок и видит в нем отражение молодого мужчины: он улыбается, на лице поблескивают бисеринки пота, в руках – теннисная ракетка или клюшка для гольфа. Она видит, как он растолстел, обзавелся женой и детьми. После этого кубок не отражает вообще ничего, кроме внутренней стенки картонной коробки. Потом другой молодой человек вынимает его из коробки. Сын того, первого.
Но эта банка – она как бомба, готовая взорваться. Орудие убийства, которое пытается сделать признание. Достаточно лишь прикоснуться к ней пальцем, и ты почувствуешь толчок. Удар током. Что то похожее на предостережение.
Пока она бродит по магазину, старик наблюдает за ней по мониторам.
В темных стеклах старых солнцезащитных очков она видит мужчину, который валит на землю какую то женщину и пинками раздвигает ей ноги.
В позолоченном тюбике старой помады она видит лицо, обтянутое черным чулком. Две руки душат кого то, лежащего в постели. Потом те же самые руки сгребают с комода ключи, кошелек и мелочь. Рядом с помадой. Молчаливым свидетелем.
Клер Антон и старый кассир, они одни в магазине, в полумраке, среди подушек из пожелтевшего кружева. Вышитых гарусом кухонных полотенец. Простеганных прихваток. Наборов щеток кисточек из серебристого металла, потускневшего до темно коричневого цвета. Оленьих голов с раскидистыми рогами.
В стальном лезвии опасной бритвы, в ее тяжелой витой хромированной рукоятке. Клер видит отражение своего будущего.
Там, среди стаканчиков и помазков из конского волоса. Высоких и узких витражных окон. Вечерних сумочек, расшитых бисером.
Они одни в магазине, с нерожденным ребенком Мэрилин Монро. Одни в этом музее вещей, которые никому не нужны. В этом сумрачном месте, где все испачкано отражениями чего то страшного.
Пересказывая все это, сейчас, в туалетной кабинке. Клер говорит о том, как она взяла бритву, а потом еще долго ходила по магазину, то и дело поглядывая на лезвие: отражает оно или нет ту же самую сцену?
Пересказывая все это сейчас, в туалетной кабинке, Клер говорит, что это очень непросто – быть одаренным экстрасенсом.
На самом деле быть мужем Клер – тоже очень непросто. Например, вы пошли ужинать в ресторан, ты ей что то рассказываешь, она вроде бы слушает, а потом ее вдруг пробивает неудержимая дрожь. Она прикрывает глаза рукой и отворачивается от тебя. Все еще дрожа, она поглядывает на тебя в щелочку между пальцами. А чуть погодя она тяжко вздыхает, подносит руку ко рту, и кусает костяшки пальцев, и смотрит на тебя в упор, но молчит.
А когда ты ее спрашиваешь, что случилось…
Клер отвечает: