Призрак Проститутки

Мейлер Норман

— Он просто мог подать сигнал тревоги.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Прячется от меня. Он не появлялся на своей работе в банке.

— Он что, совсем исчез?

— Он мне позвонил. Сказал, что приедет, когда я поостыну. Но я устрою Фуэртесу такой разнос, что он в жизни не забудет.

— Ты ему это сказал?

— Я сказал, что мне нечего остывать. Пора перегруппировываться, а не тыкать друг в друга пальцем.

Я не знал, следует ли предупредить Шеви, уговорить его пойти на встречу или же предъявить обвинение Батлеру. Надо было выбрать одну из трех возможностей, и все три были пренеприятные,

да к тому же я не знал, где прячется Шеви. Тринадцатого октября Кастро осудил налет: «Как ведут себя Соединенные Штаты, когда мы, кубинцы, пытаемся оправиться после урагана, от которого погибла тысяча наших людей? Они засылают к нам на пиратских судах саботажников со взрывчаткой».

Теперь мы могли подсчитать наш выигрыш. Фидель Кастро разгневан, и, следовательно, все старания Эттвуда не дадут ничего. Затем от Проститутки поступила сделанная ФБР запись разговора в кубинском представительстве при ООН, и мы узнали, что тайная встреча с Кастро по-прежнему обсуждается. Может ли Эттвуд прилететь на какой-нибудь маленький аэродром близ Гаваны?

У Эдлая Стивенсона сообщение Эттвуда вызвало озабоченность. «Слишком много народу знает о новых планах в отношении Кубы», — сказал он. Эттвуд ответил, что, насколько ему известно, единственными правительственными деятелями, которым известно о контактах с кубинцами, являются президент, министр юстиции, посол Гарриман, Макджордж Банди, Стивенсон и он сам.

Но, поскольку Кэл и Проститутка усеивали поля Лэнгли отборными выдержками из того, что к нам поступало, а у ФБР полно было сообщений из ООН, которые «растекались» по воле и желанию Гувера, и все, кому не лень, делились своими сведениями с ДжиМ/ВОЛНОЙ и лидерами кубинских эмигрантов, мне казалось, что единственными непосвященными из руководства были госсекретарь Дин Раск и наш директор Джон Маккоун. Бывало, что утром в канцелярию Кэла поступало четыре-пять докладных из различных кабинетов Лэнгли, обращавших наше внимание на кубинскую затею Эттвуда, и все эти докладные были основаны на слухах, которые мы с Кэлом исподтишка распространили накануне.

Хант даже пригласил меня пообедать в кафетерии Лэнгли для старших офицеров, чтобы пометать громы и молнии по поводу того, что он слышал.

— Я всегда знал, что Улыбчивому Джеку нельзя доверять, но это же вопиющее предательство. Может твой отец довести это до сведения Хелмса?

— Он может лишь попытаться, — сказал я.

— Если Кэл не готов пойти прямым путем, я могу попытаться сам прорваться к Хелмсу.

— Ну, не стоит просить кого-то о таком одолжении. Кэл вполне может пройти к нему.

— Передай отцу привет. Как он — в хорошем настроении?

— Сегодня? В очень хорошем.

Так оно и было. Вчера, 24 октября, днем Джону Маккоуну, которого сопровождали Ричард Хелмс, Хью Монтегю и член правления Хаббард, удалось уговорить Бобби Кеннеди и Особую группу разрешить провести тринадцать крупных операций саботажа, по одной в неделю, начиная с ноября 1963 и кончая январем 1964 года. Среди намеченных целей были электростанция, нефтеперегонный завод и завод по переработке сахарного тростника.

— Время выбрано удачное, — объявил Кэл. — Теперь у Кастро не будет покоя. Мы ему устроим язву кишок. Вот ведь мерзавец! Вздумал поиграть советскими ракетами! Я бы сам себя взорвал, Рик, на манер камикадзе, если б

знал, что этой же гранатой уберу Фиделя, Рауля и Че Гевару.

И он говорил всерьез. Отец, старея, то и дело совершал маленькие промашки, которые могли разрастись и заставить вас сморщиться от его безумств, но не заставить над ним смеяться. Он не боялся смерти. Легче всего смерть вынести в обнимку с врагом.

Таким человеком был в общем мой отец, но у каждого льва есть свое уязвимое место. Я обнаружил, что Кэл, совсем как старая дама, болезненно воспринимает интриги противника. Двадцать пятого октября, на другой день после того, как Особая группа разрешила нам совершить тринадцать рейдов, и через двадцать минут после того, как я вернулся после обеда с Хантом, я застал Кэла в наимрачнейшем настроении. Он узнал, что вчера днем, примерно в то время, когда он выступал перед Особой группой, президент Кеннеди давал получасовое интервью известному французскому журналисту по имени Жан Даниель. Француз, которому устроил это интервью Эттвуд, направлялся далее в Гавану, а записи его беседы с президентом — увы! — не было, так как в Овальном кабинете нет подслушивающих устройств. Однако была докладная ФБР о разговоре, состоявшемся в ООН вечером 24 октября: «Эттвуд информировал посла Стивенсона, что Жан Даниель, хотя и утверждает, что он профессиональный журналист и не станет передавать свою беседу с президентом Кеннеди, тем не менее заметил, что беседа была „крайне обнадеживающая“ и может „вызвать продуктивный отклик со стороны Фиделя Кастро“.»

— Так и представляю себе, как это было, — произнес Кэл. — Улыбчивый Джек представляет Жана Даниеля миссис Кеннеди. Как-никак наша Первая леди очаровала Париж. Разве можно, чтобы ведущий французский журналист отправился домой, не встретившись с ней? Затем Джек сообщает Жану, что он не против коллективизма, только против того, как этим злоупотребляют Советы. По всей вероятности, говорит, можно найти способ жить с таким соседом, как Кастро. Джек Кеннеди обладает способностью придавать крупным противоречиям видимость семейной размолвки.

— Откуда тебе все это известно?

— Проведи часть года, наблюдая за тем, как спариваются вашингтонские змеи, и ты узнаешь поразительные вещи.

Пусть никто не скажет, что у моего отца нет дара предвидения. Через пятьдесят дней после беседы Жана Даниеля с Джеком Кеннеди появился отчет об этой встрече.

«НЬЮ РИПАБЛИК», 14 декабря 1963 года

Президент Кеннеди принял меня в Белом доме в четверг, 24 октября… Когда мы проходили через маленькую комнату, где сидит секретарша президента, мы заметили миссис Кеннеди, выходившую через стеклянную дверь в их личный сад при Белом доме. Президент окликнул ее, чтобы представить меня.

В Вашингтоне все еще стояло бабье лето. Погода была очень теплая, и президент и миссис Кеннеди оба были легко одеты, тем самым усиливая впечатление молодости, очарования и простоты, что на удивление контрастировало с торжественностью прославленных покоев. Когда миссис Кеннеди вышла, президент предложил мне сесть, указав на полукруглую софу, стоящую в его кабинете. Сам он сел в кресло-качалку напротив. На интервью было отпущено 20–25 минут, и оно было прервано лишь коротким разговором по телефону… Мои записи весьма специфичны, так что я дам слово самому президенту Кеннеди…