Призрак Проститутки

Мейлер Норман

— Так оно и есть, но Советы, должно быть, специально путают карты. Устроили сумку кенгуру.

Хотя я никогда раньше не слышал этого выражения, метафора явно указывала на то, что речь идет об операции, когда человек Номер Один тщательно скрыт.

— А как же насчет Жени и Вархова? — спросил я.

— Этому еще надо дать оценку. Но одно твердо зафиксировано. Наш Мазаров — один из ведущих экспертов КГБ по Америке.

— Тогда почему же он тут сидит?

— Это, пожалуй, главная загадка, верно? — сказал Ховард.

Если мое посещение Бориса и Жени повлекло за собой тяжелый перекрестный допрос, то пикник подверг меня восемнадцатичасовому сидению с Халмаром,

а потом два дня я отвечал по восемнадцать часов на вопросы Вашингтона. Не раз я был близок к тому, чтобы признаться в «отвратительном упущении», как я это именовал (в самых затаенных уголках моего мозга), так как снова и снова возникали вопросы, связанные с запиской Бориса. Насколько я уверен, что запомнил весь текст? Запомнил на шестьдесят процентов? На семьдесят, на восемьдесят, на девяносто, на девяносто пять, на сто? Я совершил ошибку и ответил — на восемьдесят процентов. Кислятина, словно физически ощущая топографию виновности, задала тогда следующий вопрос: «Судя по вашим воспоминаниям, записка состояла из трех предложений и трех предупреждении в одно слово. Если вы считаете, что на восемьдесят процентов помните текст, не упустили ли вы четвертого предложения?»

На это я ответил: «Вероятность нулевая».

«Повторяем вопрос: на 50 %, 40 %, 30 %, 20 %, 10 %, 5 %, 0 %?»

«Вероятность нулевая».

«В записке Бориса отсутствует цель. Чем вы это объясняете?»

Я сидел у машинки, подсоединенной к шифровальной машине. Из Вашингтона поступал зашифрованный вопрос, проходил расшифровку, включалась моя машинка, расшифрованный текст в виде пятибуквенных групп поступал на нее, а я уже научился читать их с листа как обычный текст. Как только я отстукивал ответ, мои пятибуквенные группы отправлялись в обратный путь — проходили зашифровку и поступали в Кислятину на Аллее Тараканов. А я сидел и ждал, когда моя машинка снова застучит. Я провел за этим занятием несколько часов, и у меня возникло ощущение, будто я играю в шахматы с партнером, сидящим в другой комнате. И все это время Халмар Омэли читал через мое плечо вопросы и мои ответы.

Когда машинка отстучала: «В записке Бориса отсутствует цель», я повернулся к нему.

— Как это понимать?

У Омэли была раздражающая улыбка: зубы его сверкали, как и очки.

— Понимайте так, как сказано.

В крайнем раздражении я отстучал в ответ: КАКЭТ ОПОНИ МАТЬ?

ТОЧНО ТАККА КСКАЗ АНО — пришло в ответ.

— Ну, в таком случае у нас проблема, — сказал я. — Не могу же я отвечать, если не понимаю вопроса.

В Йеле я терпеть не мог студентов, которые, как Халмар Омэли, держались с видом превосходства. Голова у них всегда была наклонена под каким-то странным углом. Они слушали вас с полуулыбкой. И словно нюхали исходящий от вас низменный запах. На ваш вопрос они либо отвечали вопросом, либо отделывались отговоркой: «Понимайте как сказано». Если же они все-таки вникали в суть предмета, то уж не оставляли у вас сомнений в своей просвещенности.

— Перед нами, — сказал Халмар, — высоко рангированный сотрудник КГБ, эксперт по американским делам, который заигрывает с куратором низшего ранга в стране, имеющей малое, а то и вовсе нулевое геополитическое значение. Затем указанный офицер КГБ подставляет себя, высказывая вышеупомянутому маленькому куратору соображения крайнего толка, делая аллюзии и крайне неортодоксально сопоставляя свою страну и партию с корыстными мужем и женой. При этом он поносит марксистские догмы. Все это могло бы гарантировать его отзыв и заключение в тюрьму, если бы мы передали запись беседы в КГБ и там ей поверили. Теперь вам ясно?

— Да.

—

Отлично. Но коль скоро он возглавляет здесь представительство КГБ, запись этой беседы, если он таковую вел, не должна его тревожить. Он явно имел на то разрешение. В КГБ есть люди, которым разрешено свободно беседовать, а при случае и свободно действовать. Таких постнеандертальцев можно сопоставить с иезуитами семнадцатого века. Вы все еще способны следить за ходом моей мысли?

— Да.

— Отлично. Теперь рассмотрим особую невероятность создавшейся ситуации. Суммируем то, что я сказал: крупный оперативный работник КГБ, который, насколько мы понимаем, не имеет намерения стать перебежчиком, тем не менее завязывает серьезный, полный неосторожных высказываний разговор с противной стороной. Если во всем этом есть какой-то смысл — а смысл должен быть, иначе зачем было начинать? — наш герой выпускает в воздух ноту, которую тут же уничтожает, не успев ее издать. Дело туманное, поскольку в записке нет ничего определенного. В ней нет имен, не содержится нападок ни на одно из наших ведомств, да и вообще она носит слишком общий характер и не таит в себе ничего подрывного. Он протянул вам лопату без ручки. Какое объяснение вы можете этому дать?

Я только хотел было ответить, но Омэли произнес:

— Подождите! — И включил магнитофончик, стоявший рядом с шифровальным аппаратом. — Говорите для записи.

Микрофон стоял так, что я вынужден был повернуться спиной к Омэли, но я чувствовал его злокозненное присутствие, тяжестью легшее мне на плечи.

— Повторите ваш вопрос, — сказал я.

— Как вы можете объяснить вашу встречу?

— По-моему, мы разбираем человека, а не сценарий.

— Разъясните.

— Я вовсе не уверен, как все вы, что Мазаров хотел что-то довести до нашего сведения. Если он действительно человек Номер Один и его жена действительно влюблена в Вархова, который, как теперь оказалось, является его помощником, я думаю, это не могло не привести к тому, что Мазаров утратил равновесие.

— Мазаров безжалостен, опытен и способен принимать окончательные решения. Трудно поверить, чтобы семейные неурядицы — если они bona fide[105] — могли выбить его из колеи. В сорок первом году, в возрасте двадцати двух лет, будучи молодым офицером НКВД, он присутствовал в Катыни во время истребления польских офицеров. Следовательно, он тот, кто расстреливал людей в затылок. — И Халмар, стоявший сзади, легонько щелкнул меня по затылку. Мог я представить себе Бориса в таком обличье? Меня затошнило.

— Катыньский лес объясняет его оценку Хрущева. — сказал я.

— Пользуясь терминологией Мазарова, это квохтанье. Попытка вас одурачить, сбить с толку, короче — заставить вас пойти по ложному следу в его игре.

— Если вы все это знаете, зачем же вы меня спрашиваете?

— «В записке Бориса отсутствует цель». Попробуйте ответить на это шифр-телеграммой.

Я повернулся к машинке и набрал следующее для зашифровки: НИЧЕГ ОНЕМОГ УСДЕЛ АТЬЧТ ОБЫВЫ ЙТИИЗ ТУПИК АГОТО ВИЗМЕ НИТЬО ЦЕНКУ ДОСТО ВЕРНО СТИВО СПОМИ НАНИЙ С 80 % НА 95 %.

Последовала долгая пауза. Омэли сидел, медленно покачивая головой из стороны в сторону, совсем как метроном, работающий в уединении склепа. Было уже далеко за полночь, и мы были единственными, кто еще находился в этом крыле посольства.

ОКОНЧ АТЕЛЬ НО? — пришел шифровкой вопрос.

ОКОНЧ АТЕЛЬ НО, — отстучал я.

На этот раз пауза была короткая: СОГЛА СНЫЛИ ПРОЙТ ИИСПЫ ТАНИЕ НАДЕТ ЕКТОР ЕЛЖИ?

Впервые за три дня Омэли был счастлив.

ВПРИН ЦИПЕД АПРИУ СЛОВИ ИЧТОС ООБРА ЖЕНИЯ ЮРИСД ИКЦИИ НЕИСК ЛЮЧАЮ ТЭТОГ О.