Призрак Мими
Шрифт:
Антонелла подняла глаза. В ее взгляде промелькнуло понимание.
– Sei molto dolce, Morrees, – тихо сказала она. – Ты очень добр. Я так рада, что ты пришел. Бобо сказал, что пока не сможет, у него какие-то проблемы в офисе, но, по-моему, он неправ. Мне было страшно идти сюда одной. – Она вытерла слезы. – Ты поднимешься со мной?
Взяв ее под руку на лестнице, Моррис снова почувствовал запах духов, как напоминание о прежней любви. Словно Мими дышала ему в затылок. – Нежность переполняла его, но обострившийся разум не давал забывать о главном.
– Думаю, Бобо надо поскорей связаться с нотариусом насчет завещания и всего прочего.
– Завещания?
– Я
– Завещание? – переспросила Антонелла. Она судорожно сжала руку Морриса, очутившись у дверей спальни. – Не беспокойся, оно у Бобо. Он разберется со всеми делами.
– Bene, – подытожил Моррис, разъяренный до отчаяния.
Почему Паола ничего не знала? Какая беспечность, с ума сойти! И как может ее добрая, чуткая сестра быть так слепа, чтобы не видеть махинаций бессердечного, подлого мужа! Это непростительно! Равно как и то, что его мать вышла за отца. Что хорошего могло из этого получиться? Только такой вот жалкий неудачник. Хотелось грохнуть об пол гипсовую мадонну, стоявшую на подоконнике на лестничной площадке. Идиотский образ фальшивого смирения. А правда в том, что Бобо, без сомнения, заграбастает себе все!
– Grazie, – шепотом поблагодарила Антонелла. Непроизвольно сжавшиеся пальцы Морриса она сочла участливым откликом на свою нервную дрожь. – Grazie, Morrees…
Плюнув на самоуважение, Моррис спросил напрямик:
– Я полагаю, все делится поровну между обеими дочерями?
Но Антонелла при мысли о том, что ей предстояло увидеть, вновь расплакалась. Моррис взялся за дверную ручку и повторил, как автомат:
– Полагаю, все будет разделено поровну, vero?
Антонелла непонимающе смотрела сквозь слезы. Ей, казалось, трудно было не только понять, о чем речь, но даже сосредоточить взгляд.
– Поровну? Ma si! – наконец выговорила она. – Si, certo. Разумеется, мама никогда не выделяла ни одну из нас. – Отвернувшись, она разрыдалась в голос.
Дверь распахнулась, они вошли и увидели омерзительный профиль с нелепо торчавшим носом, словно его вытянули клещами из бледных провалов щек, и по-прежнему зиявшим ртом. Зрелище было зловещим и жалким одновременно.
– Mamma! – вскрикнула Антонелла и припала к рукам покойницы. – O Mamma, cara!
Сиделка деликатно отвернулась. Моррис утешал невестку нежными словами и деликатными прикосновениями, пребывая на верху блаженства.
Глава четырнадцатая
Спускаясь к площади, Моррис чуть не расцеловал старого крестьянина, все еще выгружавшего дрова в свой подвал. Ах, это синее, как на веджвудском фарфоре, небо с безупречно четкими линиями холмов и звонниц на горизонте, отливающая серебром зелень олив и домики в пастельно-розовой штукатурке! Эти красные черепичные крыши и древние римские стены, небрежно разбросанные в пространстве! Он остановился и глубоко вздохнул. Во дворе ниже уровня дороги женщина в платке усердно подметала веником мощеную тропинку, а кругом с кудахтаньем копошились в мусоре куры. «Buon giorno!» – крикнул ей Моррис. «Добрый день!» – повторил он дряхлому деду в войлочной шляпе, который ковылял с палочкой вверх по склону, упрямо сжимая в морщинистых губах давно потухшую сигарку. Бодро, несмотря на свою цепь, залаял пес; звонко прогудел автобус на площади, возвещая о прибытии. Внезапный шум спугнул стаю воробьев с переплетенных
Сказать точнее, в раю пребывал Моррис. Или он сам и был богом? Казалось, он – часть окружающего мира, и все это было в нем: ароматный дымок и здоровые неулыбчивые лица крестьян, и зимние узоры виноградной лозы, и дороги в колдобинах. Он вбирал мир, и мир принимал его в себя. Он отдавался без остатка, переполнялся через край и вливался в каждый предмет. Теперь он разбогател, а потому может быть счастливым и щедрым – законным наследником всего сущего.
– Мими? – едва усевшись в машину, он поднял трубку и набрал ее номер.
321 – круги ада в обратном порядке, 789 – неспешный, прозаичный подъем из чистилища, и, наконец, последний ноль – мистический символ совершенства, корона, ускользающая от недостойных: венец души, попавшей в рай. Но также и символ поцелуя, форма ее нежных губ, образующих идеальную окружность.
– Мими, – быстро заговорил он, – нет-нет, прости, я буду очень краток. Я только хотел поблагодарить тебя. Я знаю, ты мне помогла. Знаю, что этим наследством обязан тебе – оно твое. Клянусь, эти деньги, твои деньги, пойдут на то, чтобы сделать людей счастливее. Я понимаю, это знак от тебя, что я должен оставаться с Паолой и руководить фирмой, чтобы наставить их на путь истинный. Спасибо тебе, Мими, спасибо.
Откинувшись на сиденье, обтянутом белой кожей, Моррис снисходительно улыбнулся компании юнцов, шумно обсуждавших новости в спортивной газете за столиками уличного кафе, опустил стекло, чтобы проветрить салон, затем снова набрал номер, на этот раз с кодом Англии.
– Папа? Да, папа, это я.
Тут возникала проблема: старый хрыч наверняка захочет ответить. А лучше бы он помалкивал, просто принял звонок сына как свершившийся факт.
– Это я, Моррис!
В трубке послышался сдавленный стон:
– Боже, сколько сейчас времени? Ты соображаешь, который час, на хрен?
Моррис и забыл про разницу во времени. Да, ведь там еще только полдевятого. Он сокрушенно объяснил:
– Прости, пап, я думал, ты рано встаешь. Хотел тебя застать, пока ты не упорхнул куда-нибудь.
Последовала долгая и, по расценкам мобильной связи, весьма дорогостоящая пауза.
– Да нет, в бога душу, просто, знаешь ли, херово срываться с похмелья. Ах, мать твою, как славно посидели-то!
В страдальческих охах Моррису послышался намек: я, мол, и на пенсии еще живу на всю катушку, как тебе, молодому тюфяку, не снилось. Прежде эти приступы бестолковой бравады раздражали и унижали его, но новый, зрелый Моррис счел ее даже трогательной. Будто это верный пес развилялся хвостом от гордости, что приволок палку, которую хозяин забросил в лужу.
– Папа, – кротко сказал он. – Я всего лишь хотел сообщить, что скоро мы с Паолой переедем в новый… хм, гораздо более просторный дом, так что если захочешь навестить нас, скажем, через месяц-полтора, мы будем очень рады.
Да, трудненько будет старому мистеру Д. по-прежнему считать сына никудышным, потягивая виски на увитой глициниями веранде в фамильном замке Тревизанов.
– И еще, – отчего-то всегда, обращаясь к отцу, Моррис форсировал аристократический тон, словно старался сгладить природный дефект, – если тебе вдруг станет не хватать пенсии, не стесняйся обращаться к нам.