Призрачно все...
Шрифт:
Неожиданно говорившая замолчала и стала пристально вглядываться в своего прилетевшего двойника. С двойником что-то происходило, и он сам чувствовал это.
— Так вот как ты мужа зовешь… Федро? Простенько и со вкусом. Акулина, я сейчас все объясню, — ответил двойник внезапно огрубевшим голосом. — Ты ни в чем не виновата. Это я по ошибке, не специально, вклинился в твое тело. Я прилетел из будущего…
— Что с тобой? Ты мужик, что ли? — запаниковала настоящая Акулина. — У тебя растет борода, господи! Ханс, кого ты принес? Я тебе разве этого заказывала? Посмотри!
Изместьев
— Так это ты меня сюда вытащила? — промычало жутковатое существо, в которое за считанные минуты превратился Изместьев. — Кто тебе позволил это сделать? Я понимаю, что поступил скверно, но ты не имела права. Как ты посмела?!
Боль и скрип во всех конечностях сделали свое дело: Аркадий разозлился на Акулину. Он медленно, насколько позволяло его теперешнее состояние, начал наступать на трясущуюся Доскину. Та в ужасе бросилась от него, но у нее ноги почему-то скользили по зеленой траве.
Шаги Изместьева были гораздо эффективней: он приближался к Акулине, злость на колхозницу клокотала в груди, он готов был ее разорвать. Хотя — за что? Даже если отбросить эмоции, они квиты: он вышиб ее из седла в родильном отделении, а она дотянулась до него на пороге его квартиры. Кви-ты! Но в тот момент волосато-бородатый вурдалак не хотел об этом думать. Он изо всех сил «гарабал» конечностями, догоняя несчастную женщину, лишившуюся детей, мужа и быта.
Акулина почувствовала его настрой, и не на шутку испугалась. Издавая пронзительные вопли, она пыталась ускользнуть от его крючковатых лап.
До Изместьева же время от времени доносилось неизвестно откуда:
— Разряд! Давай триста! Не бойся… Дышать, дышать! Как зрачки? Рефлексы? Продолжаем.
Акулина кричала достаточно громко. На травянистые поляны стали выходить тут и там люди в белом. Седовласые причесанные старцы были недовольны тем, что кто-то их побеспокоил в столь благостный час. К Акулине приблизилось странное существо, словно только что слетевшее с картин Ван Гога.
Они начали возбужденно шептаться о чем-то, на мгновенье потеряв при этом бдительность и темп передвижения. Изместьев не преминул воспользоваться замешательством и почти настиг беглецов, но в этот миг до него отчетливо донеслось откуда-то снизу:
— Все, последний раз, триста шестьдесят шарахнем и все. Разр-р-ряд!!!
Его звездануло так, что, показалось, вывернуло наизнанку. Именно изнанкой он полетел вниз, сквозь все мыслимые и немыслимые препятствия. Его вновь обступили шорохи и медицинская суета. Гортань вновь кто-то раздвинул чем-то холодным и острым. В легкие вдувалась смесь. Он жил.
— Есть синусовый ритм!
— Капаем, капаем, дышим! Активней, активней!
— Грудину с ребрами не сломали? А то она хрупкая такая…
— Если сломали, починим. Чай, оно не в первый раз!
— Вытащили, кажись…
Винчестер
Какая странная, иллюзорная двойственность! Словно с Савелия в одну из ночей удачно сняли копию. И — вдохнули в нее жизнь, как гелий из баллона — в шарик. И она, эта копия, начала жить в другом месте, другом времени, под другим именем. По другому чувствовать, двигаться. У нее другой темперамент.
Но весь парадокс кроется в том, что на двоих им оставили один мозг. Вся информация стекается в один компьютер. У этого компьютера вот-вот сгорит винчестер от немыслимой перегрузки.
Его забыли об этом предупредить, когда снимали копию. Если вовремя не вдохнуть или не воткнуть чего-нибудь «вышибающего», то можно от увиденного и услышанного съехать с рельсов, и потом уже никогда на них не встать. Не рассчитан жесткий диск на такой объем информации.
Один из двух Савелиев продолжал крутить роман со своей матерью, погружаясь в него, углубляясь все больше. Получая неописуемый кайф от новых ощущений. Кажется, он поборол все комплексы, преодолел все барьеры, которые могли возникнуть на данном пути. Кажется…
Они просто были любовниками, и позволяли себе все, что хотели. Даже самое немыслимое. Не стесняясь. Он и его мать. Ольга, Оленька, Олюшка… Самым странным было то, что она не переставала при этом быть его матерью. Иногда ворчала, хлопотала по дому, наставляла на путь истинный.
Кстати, ради справедливости надо отметить, что после того, как он открыл для себя всю прелесть отношений с мамой как с женщиной, его перестали интересовать туалетные съемки. Он больше не мастурбировал перед экраном компьютера, без особого трепета просматривал отснятый материал.
Второй Савелий был жутко озабочен судьбой отца. Того самого, которого еще вчера люто ненавидел. Почему именно сын почувствовал перемены в родителе? Причем, единственным из окружающих. Ни друзья, ни жена… Может, между ними была установлена телепатическая связь? Связь какая-то должна быть, они же родственники.
Савелий был уверен, что причиной всему служила наркота. Благодаря ей он мог выходить из обычного трехмерного пространства и видеть, предсказывать то, что другим было неподвластно. И в этом заключалось его предначертание, миссия.
Вот и сейчас он каким-то восьмым своим чувством явственно ощущал, что отца нет среди живых, но и среди мертвых он также отсутствует. С родителем что-то случилось. И это что-то не поддавалось никакому объяснению. Из тех, что известны всем.
Для окончательного выяснения чего-то не хватало. Возможно, дозы. Передозировка могла стать критической: сердце не выдержит и все, он не выйдет из наркоза. Савелий знал такие случаи, даже сам был свидетелем одного. Повторять подобное не хотелось.
Но другого выхода не было: добраться до разгадки ему не хватало времени. Самочувствие последних двух дней было ни к черту: он то потел, то задыхался. Сердце иногда колотилось так, что приходилось становиться под абсолютно ледяной душ, рискуя простудиться.