Призрачно все...
Шрифт:
— Ты … не сделаешь … этого! — неуверенно промямлил дрожащими губами псевдо-Вениамин. — У тебя … рука не поднимется.
— Может, проверим? — доктор развернулся к спасенному им же пациенту. — Рискнем, а? Только шлепни губками, ну?!
— Если малыш не родится, то пошлют вновь, — вздохнул, разведя руками, Поплевко, — но уже не меня.
— И этот кто-то снова попадет ко мне. На мою бригаду хлопец наткнется. Я спасу его… — ехидно закивал Аркадий, глядя Пришельцу в глаза. — Спасу и выведу на чистую воду, расшифрую, будь спок. Ты сам говорил, что эта возможность — единственная, чтобы попасть в наше время. Слишком мимолетен промежуток — за зачатием
Понурый Поплевко плелся впереди доктора, словно арестант впереди конвоира. Лица его Изместьев не видел, но, казалось, слышал, как скрипят мозги пришельца, тщетно пытаясь найти выход.
— Пойми, я на все пойду, чтобы слинять отседова. Не останусь ни под каким соусом.
И вновь Аркадий не смог уловить метаморфозу, произошедшую с Поплевко: его собеседник вдруг повеселел, лицо разгладилось. Он положил на плечо доктора худую руку:
— Что ж, похоже, у меня нет иного выхода. Придется все написать от фонаря.
Аркадий поперхнулся, сбросив его руку:
— Только не надо делать вид, что это происходит в первый раз. Словно раньше бог миловал, и никогда не случалось приписок делать…
— Это действительно так, но разубеждать тебя я сейчас не намерен: времени в обрез. Пошли, подпишешь кое-что… Согласуем нюансы. Тебе останется лишь точно выдержать параметры, то есть, не ошибиться со временем и местом.
— И в какое время я должен буду… — язык доктора внезапно онемел. Он помнил, что такое бывает при транзиторных ишемических атаках, предвестниках скорого инсульта. Приложив нечеловеческие усилия, он кое-как закончил вопрос: — …должен буду убить себя?
Пришелец отчего-то вздрогнул, уселся на подвернувшуюся скамью и достал очередную сигарету. Доктор успел рассмотреть в его глазах оттенок умиления.
— Ну, не странно ли?! Вроде, объясняешь человеку несколько раз, разжевываешь, а он продолжает сохранять прямо-таки младенческую непонимаемость. Повторяю абсолютно безвозмездно: старт-эрмикт, или earmyction-on, определяешь ты. Главное — сообщить мне время и место этого старта, чтобы я смог ввести координаты в компьютер. Кстати, это не так просто, как кажется. Например, ты можешь сказать сейчас хотя бы ориентировочно, на какой широте и долготе ты находишься?
— Если вспомнить, чему нас учили в школе… — замялся поначалу доктор, но потом вспылил: — Я врач, а не географ!
— Вот именно, — примиряющее подчеркнул псевдо-Поплевко. — Поэтому я и рекомендую сообщить мне точное место, а в эрмикт-пространстве я его уж как-нибудь обозначу, не волнуйся. Строго фиксирован финиш, то есть (earmyction-of) эрмикшн-оф.
Доктор решил изобразить
— Мне бы хотелось не как-нибудь, а стопроцентно, надежно.
Изместьев ощущал себя челюскинцем за миг до отправления ледокола в трагический дрейф: еще есть возможность все исправить, каждый момент — на вес золота. Что скажешь, как себя поведешь, на что потратишь драгоценные минуты, — все вплоть до повседневных мелочей наполнялось каким-то особым смыслом.
В администрации районной поликлиники им с Поплевко правдами и неправдами удалось за коробку конфет отвоевать у чересчур прилизанной девицы компьютер с принтером и факсом. Пришелец оказался не на шутку продвинутым в оргтехнике: быстро набрал пару абзацев текста, с реактивной скоростью бегая мизинцем по клавиатуре. Изместьев, не читая, подписал выползшие из принтера листы. Потом, выдохнув, прошептал:
— Теперь все?
— Не совсем, — уклончиво отреагировал Поплевко. — Сейчас будем объекты привязывать к местности.
До вечера они бродили вокруг дома, который должен стать «трамплином», с помощью которого Аркадий перенесется в свое прошлое. Именно здесь доктору предстояло снять квартиру на короткое время, чтобы не просто так «соскочить» с шестка, а спокойно дождаться нужного времени (эрмикшн — он) и отправиться «вниз башкой» с шестнадцатого этажа. Без трепета расставшись с о своим временем, семьей, прошлым.
— Учти, — грозил пальцем Пришелец, когда они спускались к набережной, чтобы доктор развеялся после нахлынувших воспоминаний. — Ошибаться в пространстве и во времени нельзя. Последствия могут быть непредсказуемы. У нас этому в аспирантурах учат около шести лет, я пытаюсь втиснуть в тебя этот курс за часы и минуты, не имея иного выхода.
— Да понимаю я все, — злился Аркадий больше на самого себя, нежели на Поплевко. — Именно поэтому я горячку порю: чтобы скорей все кончилось. Иначе напьюсь к лешему.
— Да, я слышал, что у вас это универсальный способ самозащиты от всех невзгод жизненных, — усмехнулся Пришелец, поднимая с песка гальку. — Тут я тебе на мозги капать не стану.
Они долго бродили по песчаному берегу, Аркадий хрустел суставами, чувствуя, как внутри поднимается первобытный, ничем не контролируемый страх, как пропитывает каждую его клетку, не давая думать ни о чем другом кроме предстоящего прыжка с высоты.
— Кстати, док, — внезапно Поплевко щелкнул пальцами, чуть не вызвав у Аркадия судорогу. Оказывается, они мчались в иномарке по Комсомольскому проспекту, и осенний ветер трепал седеющие изместьевские вихры. — Если ты думаешь, что как-то сможешь мне помочь избавиться от этой оболочки, то рекомендую отбросить нелепые надежды. Ты глубоко ошибаешься. Здесь я справлюсь один.
— Не сомневаюсь, — мотнул по-лошадиному головой Аркадий, с трудом унимая дрожь во всем теле. — Для вас выход из бренного тела так же обыден, как для нас — раздеться перед сном.
— Ирония твоя тут абсолютно неуместна, а вот сравнение оболочки с одеждой мне нравится, — пробубнил Пришелец доверчиво, словно поделился секретом. — Хотя и отдает нафталином.
— Наверное, идеальный вариант, — усмехнулся доктор, пропустив его слова мимо ушей, — когда в каждом времени для вас, залетных, будет уготована своя оболочка в качестве одежды. Только, разумеется, не висеть в шкафу, а бегать, спать, есть, трахаться, отправлять естественные… нужды. До поры, до времени, пока из будущего не прилетит такой махонький сгусточек и не взвизгнет: «Освобождай, мать твою!».