Признаю себя виновным...
Шрифт:
— Вы сын известного юриста?
Мухтар наклонил голову.
Она оглядела его и, видимо, осталась довольна.
— Наша девочка — очень нервный и впечатлительный ребенок… Она много болела и вообще… Науки ей плохо даются. Ребенка надо заинтересовать. Понимаете? Увлечь!
Потом позвали Зайнаб. Мухтару показалось, что ей не больше тринадцати лет. Его поразили лукавые миндалевидные глаза, смешное ребячливое кокетство. Когда он узнал, что девчонка уже в восьмом классе — мысли его повернули в другую сторону. Ее мама сказала, что надо увлечь… Да, конечно, это задача…
Пожилая и не очень интеллигентная женщина — Ойша-бегим имела
Но была в Зайнаб и чистота яблоневого цвета: щемящая душу наивность движений. Она сутулилась, как все девочки, формы которых только-только начинают расцветать. Дивная, чарующая застенчивость. Прозрачность кожи и нежность румянца — все это было так необычайно и так далеко от того, что он знал…
Помнится, уже в ту первую встречу с Зайнаб, сердце Мухтара непозволительно задрожало. Уходя домой, он размечтался: вот бы воспитать себе такую невесту и потом спрятать от чужих глаз, укрыть под паранджой…
Да, да! Он даже рассмеялся над этими мечтами: откуда у него, современного человека с европейским вкусом, такие мысли? Пережиток? Да, конечно, пережиток феодальных обычаев. Анахронизм. Атавизм.
Позднее он познакомился с отцом. В первый же вечер Мухтар определил: Очил-ака не бывший батрак. При всем том, что сейчас он толст и важен — он и сейчас батрак: батрачит для народа, работает днем и ночью. Но главным образом он батрак своей единственной дочери — Зайнаб. И еще Мухтар сделал вывод: старик туповат, совсем не понимает шуток, не ценит анекдотов. В первом же разговоре стал наставлять Мухтара на путь истинный:
— Это мне очень удивительно, как это вы не рветесь после института ехать в район. Знаете, какая там нужда в культуре!
Словом, они не сошлись характерами — Мухтар и отец Зайнаб. Но уроки пошли девочке на пользу. Физика, химия, математика — в них Мухтар действительно был силен, а стремление увлечь наукой, да и не только наукой, было в нем так велико, что ученица быстро догнала свой класс, а кое-в чем ушла вперед…
Когда они в первый раз поцеловались? Мухтар этого не мог вспомнить. Он помнит только, что впервые поцеловал Зайнаб опрометчиво, не думая и совсем некстати. Да еще в такой обстановке, что их могли увидеть. Ну, а если бы увидели — всё бы рассыпалось, весь его замысел В его отношениях с Зайнаб всегда было так: боролись два чувства — настоящая любовь и желание сделать карьеру. Теперь-то он понимал — в этом и крылось его несчастье.
Надо было влюбиться, вернее, заставить себя влюбиться в Очила-Батрака, председателя облисполкома. Надо было с первого же дня во всем с ним соглашаться, ухаживать за стариком, ухаживать за старухой. Пусть Зайнаб осталась бы к нему равнодушной… Ну, не равнодушной, только чуть-чуть заинтересованной. Во всяком случае, так поступать, как поступал Мухтар, было в высшей степени глупо и нерасчётливо.
Через год его уже выпроводили из дома. Тихо, вежливо. Даже деньги предлагали.
Проклятый старик! Как можно было разобраться в характере этого деревенщины?! Еще в тот год, когда Мухтар запросто бывал в доме раиса, он не мог не видеть, что Очил-ака души не чаял в дочери. Ни в чем ей не отказывает, потакает всем ее прихотям. Ну, разве можно было предположить, что старик упрется?! Мало упрется — от дочери откажется!..
На что рассчитывал Мухтар? Зайнаб придет домой, покается, скажет, что жить без него не может, а если отец начнет бурчать и злиться, — пустит слезу, или даже горько расплачется. Был же случай, когда Зайнаб, вопреки воле отца, купила себе модную шубку. Очил-ака так взбеленился, что даже оторвал воротник этой новой и очень дорогой шубки, привезенной из Ленинграда. Но стоило денек поплакать — старик сам отвез шубку в мастерскую; скорняки ее починили так, что и следов не осталось.
Мухтар помнит вечер. Душный майский вечер перед грозой. Он сидел и ждал. Зайнаб в тот год получила аттестат зрелости. Она пришла и сперва всё было хорошо. Но вдруг она стала упрекать:
— Вы говорите, что любите, но почему же тогда мы до сих пор должны скрывать свои чувства от людей?
Что он мог ей ответить? Разговор этот возникал уже не в первый раз. Отшучиваться больше нельзя, но нельзя было и прямо заявить: «Не ты мне нужна — нужен твой отец, его влияние, его общественное положение. С помощью твоего отца я мог бы, закончив институт, мгновенно выдвинуться…»
Он смотрел на нее тогда и делал всё, чтобы не выдать взглядом свои истинные мысли: «Неужели ты воображаешь, глупенькая, что даже с тобой я соглашусь на жизнь бедного служащего — начинающего педагога?! И так я слишком долго с тобой вожусь. Если бы не ты, я давно бы женился на дочери заведующего вокзальным буфетом. Там нет общественного положения, там деньги, а это не так уж мало».
Нет, такого он ей не мог сказать и не сказал.
— Я вижу, — вот что он сказал ей тогда с улыбкой человека мудрого и благородного, — что ты, моя дорогая Зайнаб, меньше ценишь своего отца, чем я. Меньше бережешь. Он человек больной. Души в тебе не чает: ты второе его сердце. Подумай, что будет с ним, если он узнает, что мы поженились без его согласия! Ты и я — простые маленькие люди. Он — общественный деятель, государственный человек. Его здоровье принадлежит народу. Можем ли мы с тобой распоряжаться этим достоянием? Можем ли ставить на карту такую драгоценность?
Зайнаб слушала его со слезами на глазах. Щеки ее разгорелись. Внезапно она вскочила и убежала, хлопнув дверью…
Мгновение спустя, она крикнула в окно:
— Видите, собирается гроза. Сейчас хлынет дождь. Но всё равно — ждите меня, Мухтар! Я бегу к отцу. Я скажу ему всё.
…Через час она вернулась, вся мокрая. В руке ее был узелок с бельем и двумя платьями. Ни слова она ему не сказала — только кинулась на шею.
Надо было выгнать! Это было единственно правильное решение. А у него не хватило сил. Только к утру он придумал план. Сказал: