Признание
Шрифт:
– Ну как, забавляться-то еще не сегодня будем?
И он хохотал от всей души, повернувшись всем туловищем, чтоб удобнее было на нее смотреть.
Она с болью в сердце отдавала всякий раз полфранка за три километра пути. А когда у нее не случалось медяков, она страдала еще больше, никак не решаясь разменять
И как-то раз, платя ему, она сказала:
– А ведь с меня, как я постоянно езжу, вам бы не надо брать больше шести су, а?
Он засмеялся:
– Шесть су, красавица? Нет, вы стоите дороже, право.
Она настаивала:
– Для вас это не составило б и двух франков в месяц.
Настегивая свою клячу, он закричал:
– Идет, я парень сговорчивый, я уступлю вам, а мне чтоб за это была забава!
Она простодушно спросила:
– Про что это вы говорите?
Его это так рассмешило, что он даже закашлялся от хохота.
– Забава, черт возьми, и есть забава. Ну какая бывает забава у девки с парнем, когда они пляшут вдвоем, только без музыки?
Она поняла и, покраснев, заявила:
– Такая забава не по мне, господин Полит.
Но он не смутился и повторил, все больше и больше потешаясь:
– Не миновать вам этой забавы, какая бывает у девки с парнем.
И с той поры всякий раз, как она ему платила, он завел привычку спрашивать:
– Ну как, забавляться-то еще не сегодня будем?
Теперь и она тоже отвечала шуткой:
– Сегодня нет, господин Полит, а уж в субботу непременно.
И он кричал, смеясь, как всегда:
– Ладно, красавица, в субботу, значит.
Все же про себя она прикидывала, что за два года поездок с Политом она переплатила добрых сорок восемь франков, а в деревне сорок восемь франков на дороге не валяются; она подсчитала также,
И как-то раз, в весенний день, когда они ехали одни и он по обыкновению спросил ее: «Ну как, забавляться-то еще не сегодня будем?» – она ответила:
– Как вам будет угодно, господин Полит.
Он нисколько не удивился и, перешагнув через заднюю скамейку, довольный, пробормотал:
– Ну вот и хорошо. Я ведь знал, что так и будет.
Старая белая кобыла поплелась таким медленным шагом, что казалось, она топчется на месте, глухая к окрику, который время от времени доносился из повозки: «Но-о-о, Малютка! Но-о-о, Малютка!»
Три месяца спустя Селеста заметила, что она беременна.
Все это она плачущим голосом рассказала матери, и старуха, побелев от гнева, спросила:
– Сколько же ты выгадала?
Селеста ответила:
– За четыре месяца восемь франков наверняка.
Тут бешенство крестьянки прорвалось, она бросилась на дочь и опять начала ее так бить, что у самой дух занялся. Потом, придя немного в себя, спросила:
– Ты сказала ему, что беременна?
– Ясное дело, не сказала.
– Почему не сказала?
– Да он опять бы заставил меня платить.
Старуха задумалась, потом, взявшись за ведра, проговорила:
– Ну ладно, вставай и постарайся дойти.
И, помолчав, добавила:
– Смотри, ничего ему не говори, пока сам не заметит, чтоб нам этим попользоваться до седьмого, а то и до девятого месяца.
Селеста поднялась, все еще плача, растрепанная, с распухшим лицом, и продолжала путь тяжелым шагом.
– Ясное дело, ничего не скажу, – буркнула она.