Приз
Шрифт:
Минут через двадцать вместо бомжа на примятой траве лежал неподвижный комок тряпья, окровавленный и заплеванный. Серому противно было приблизиться, проверить, дышит ли. Бомж не дышал. Над полянкой повисла тишина. Младшая группа тревожно пыхтела и переглядывалась.
— Так, быстро убираем грязь, — скомандовал Серый, — никто ничего не видел и не слышал.
Ребята облегченно вздохнули и оживились. Кто-то из старших предложил не копать яму, а утопить тело в болотце, всего в километре от полигона.
Потом ничего не было. Никто бомжа не искал. Стая сплотилась еще крепче. Теперь их связывала общая тайна.
Всего через неделю Серый достал
К нынешнему лету количество бомжей, употребленных в учебных целях, исчислялось несколькими десятками. Тела иногда сжигали, иногда просто закапывали в лесу, причем ямы для себя жертвы должны были рыть сами.
Питомцы «Викинга» никогда не забывали об осторожности. В качестве тренировочного материала выбирали тех, кого никто не будет искать, и убивали, не используя огнестрельного оружия.
Стая оперилась и окрепла. Теперь это были настоящие боевики. Самым дисциплинированным и разумным по ручались более серьезные дела. У подмосковных трасс и в Москве стали появляться фанерные транспаранты со старым, как мир, призывом: «Бей жидов!», с самодельными взрывными устройствами, которые срабатывали, когда транспаранты пытались убрать. Милиция квалифицировала это как частные случаи подросткового хулиганства.
И потом ничего не было.
Случались пожары в разных богоугодных заведениях, не только вокруг Москвы, но и в глубокой провинции, где-то за Дмитровом, за Волоколамском. Горели дома престарелых, маленькие сельские психушки, интернаты для слабоумных сирот. Горели люди-лютики, те, кого Вова Приз считал вонючими отходами жизнедеятельности общества, на кого преступно тратить государственные деньги.
Потом ничего не было. Уголовных дел о поджогах не открывали. Причиной пожара объявлялось естественное возгорание. Здания ветхие, проводка никуда не годится, Если в результате получалось слишком много трупов, то заявляли о халатности, все валили на хозяйственников и пожарную инспекцию.
Питомцы «Викинга» активно участвовали в массовых мероприятиях, ходили на футбол и хоккей, на рок-концерты. Они вели себя тихо, не хулиганили, не орали, незаметно смешивались с толпой. Но там, где они появлялись, вспыхивали как бы сами собой кровавые драки. После бойни было много убитых и раненных. Болельщики во всем мире дерутся, и на рок-концерты обычно собирается не самая тихая молодежь. Кто первый начал, кто первый пырнул соседа ножом или раскроил ему череп дубинкой, понять невозможно.
Полная безнаказанность в сочетании с таинственной, взрослой конспирацией развивала в ребятах из «Викинга» пьянящее чувство собственной непогрешимости, абсолютной правоты, избранности, могущества. Они серьезно отличались от всех других организаций с родственной идеологией, прежде всего тем, что никогда не объявляли о себе открыто. Другие, им подобные, закидывали яйцами и помидорами разных политиков, маршировали и митинговали в униформе, со свастиками перед телекамерами, с удовольствием позировали журналистам.
Их маленькие глупые лидеры заботились только о сиюминутной славе и не думали о будущем, спасались от скуки, скандалили и вопили для
«Вечное должно быть отделено от сиюминутного. Я люблю Россию. Возрождение нашего народа зависит лишь от уничтожения системы, которая обкрадывает здоровые силы нации».
Эта цитата из пропагандистских текстов Геббельса казалась Вове очень актуальной. Он выучил ее наизусть и использовал в выступлениях, иногда внося легкие коррективы. Правда, в первоисточнике вместо «России» была «Германия».
Шама появлялся перед боевиками редко, с большой помпой. Для них он был кумиром. Он шпиговал им мозги идеями о чистоте крови, о людях-лютиках и людях-богах. Он объяснял разницу между дешевым балаганом и священной миссией спасения России. Он учил их понимать, почему с ними он один, а в телевизоре совсем другой.
— Большая ошибка, — говорил он, — не имея реальной власти, публично озвучивать свои истинные цели и убеждения. Если я скажу по телевизору, что ненавижу евреев, никто из богатых евреев не даст мне денег. Если я заявлю, что право на государственную помощь, и вообще на жизнь, имеют только сильные, здоровые, молодые, меня разлюбят бабки и деды, которых пока в России очень много, значительно больше, чем молодых и здоровых. Если я признаюсь, что хочу очистить Россию от грязи, от черных, от кавказцев, евреев, цыган, от дебилов и старых маразматиков, меня могут посадить. Поэтому правду я говорю только вам, пацаны. А остальным вешаю лапшу на уши. Если бы, допустим, большевики говорили правду, разве сумели бы они прийти к власти и продержаться семьдесят лет? Они обещали землю крестьянам — и отняли ее. Обещали свободу — и засадили всех в лагеря. Обещали хлеб — и уморили голодом миллионы. Политика — это вранье государственного масштаба, это такой глобальный крутой прикол. И гели мы с вами будем носить свастику на рукавах и на знаменах, мы добьемся только мелкого скандала. Свастика должна быть в сердце.
Пацанам было лестно участвовать в глобальном крутом приколе. Имя их настоящего вождя, популярного актера Вовы Приза, они не поминали всуе. Они свято хранили тайну. Они были преданы Призу искренне, фанатично, однако он никогда не привлекал их к решению своих личных проблем. Он жестко соблюдал дистанцию, чувствуя, что лучше оставаться для них таинственным и могучим полубогом, чем превращаться в человека с проблемами.
Другая часть его жизни состояла из телеигр, ток-шоу и пресс-конференций, из интервью, презентаций, фуршетов. Здесь он был вторым лицом демократической партии «Свобода выбора» и самым сексуальным мужчиной года. Его любили барышни и старушки. Его называли «сынком» и «братишкой». Его потенциальный электорат на семьдесят процентов состоял людей-лютиков. Он обещал им спокойствие и сытость. Он говорил о добре, справедливости, всеобщем братстве.
Иногда эта двойственность смешила его, иногда бесила. Особенно злился он, когда случайно пробалтывался, как это произошло в разговоре с милицейским майором. Просто он устал, перенервничал из-за Василисы Грачевой, а главное, чувствовал себя некомфортно без своего перстня. У него украли дорогую для него вещь. Но даже ближайший друг Лезвие не понимал, почему он так упорно хочет вернуть свой перстень, считал это глупой прихотью, говорил о том, как это рискованно сейчас. И, в общем, был прав. Но Вову заклинило. Он знал, что вопреки осторожности и здравому смыслу он не успокоится, пока его колечко не окажется на законном месте, на мизинце его левой руки.