Приз
Шрифт:
— И ни о какой совместной работе над книгой воспоминаний речи быть не может?
— Нет!
— Ну что ж, спасибо. Было приятно познакомиться.
Рукопожатие Приза оказалось таким влажным, что хотелось вымыть руки.
Никому на лапу в больнице давать не пришлось. Единственный охранник, дремавший у входа, ничего не спросил. В справочной объяснили, на каком этаже, в какой палате лежит обожженная девочка, которую сегодня снимало телевидение. Пришлось долго плутать по старому зданию, подниматься
— Вот так кто угодно может войти, — сказал Дмитриев.
Бокс находился в тупике, в глухом конце короткого широкого коридора. Там дрожал слабый голубой свет. Вокруг ни души. Маша осторожно приоткрыла дверь.
Это была совсем маленькая комната, такая маленькая, что из-за высоченного потолка казалась колодцем. Окно выходило в больничный сквер и было забрано решеткой. На койке спала девочка. Кисти рук перебинтованы, к локтевому сгибу тянулась трубка капельницы.
Дмитриев застыл в дверном проеме и шепотом, еле слышно, позвал:
— Васюша!
Девочка не шелохнулась. Маша шагнула к койке. В голубом слабом свете лицо Василисы казалось прозрачным. Влажные темные ресницы едва заметно вздрагивали, под веками двигались глазные яблоки. Бледные потрескавшиеся губы были приоткрыты. Ей снилось что-то, она тяжело, часто дышала.
— Ну что же вы, Сергей Павлович, подойдите к ней, — прошептала Маша.
— Она спит.
— Все равно подойдите. А я пока найду кого-нибудь: дежурного врача, сестру.
— Нет! Постойте! — он приложил палец к губам, поманил Машу к себе и шепотом, на ухо попросил: — Понюхайте меня и скажите, перегаром не пахнет? Я много выпил там, в «Останкино», перед эфиром. Вася с детства ненавидит запах перегара.
— Нет. Не пахнет.
— Вы уверены? — он вздохнул, покосился на спящую девочку, пошевелил бровями, тревожно размышляя о чем-то, и прошептал: — А вдруг она меня вообще не узнает? У нее ведь шок.
— Перестаньте. Сейчас я сама ее разбужу.
— А вдруг мне не поверят, что я — ее родной дед? Она ведь не может говорить, как она им подтвердит?
Пока они шептались, в коридоре послышались шаги. Кто-то приближался к боксу, и через минуту за приоткрытой дверью возникла высокая фигура в зеленом халате. Волосы убраны под шапочку, лицо закрыто марлевой маской. Маша не поняла, кто это, мужчина или здоровенная плечистая женщина. Фигура всего на миг остановилась перед дверью и тут же исчезла.
— Эй, погодите, одну минутку! — позвала Маша.
Никакого ответа. Мягкие, поспешно удаляющиеся шаги.
Маша вышла в коридор, постояла в замешательстве, глядя вслед человеку в халате. Он — скорее все-таки он, а не она — свернул за угол. Коридор опустел.
— Маша, Маша, не уходите! — шепотом позвал Дмитриев.
Оставалось вернуться в палату. Девочка проснулась, открыла глаза.
— Вася, — виновато произнес Дмитриев и, со скрипом усевшись на край койки, наклонился, поцеловал ее в щеку, — ты узнаешь меня?
Она привстала и тут же
— Васюша, маленькая моя, как же так? Я совершенно случайно увидел тебя по телевизору. Что с тобой случилось? Как ты попала в горящий лес? Сказали, ты не можешь говорить. Это правда?
Василиса слегка отстранилась, кивнула, приложила ко рту забинтованную руку.
— Привет, Василиса. Меня зовут Мери Григ, — сказала Маша.
— Это журналистка из Америки, она меня сюда привезла, — объяснил Дмитриев, — если бы не она, я бы вряд ли так скоро добрался.
— Тебя смотрел психолог, психиатр? — спросила Маша.
Василиса сделала смешную, важную гримасу, потом брезгливо поморщилась, махнула забинтованной рукой, покрутила пальцем у виска.
— А если попробовать шепотом? Совсем тихо? — предложила Маша.
Василиса приоткрыла рот, глубоко вздохнула, выдохнула, но не получилось никакого звука. Лицо ее слегка сморщилось, рука рефлекторно потянулась к горлу.
— Что, больно, когда глубоко дышишь? — спросила Маша. — Может, это просто ларингит? Ты ведь попала в зону пожара, наглоталась дыма, надышалась угарным гадом.
— Она заикалась в детстве, — вспомнил Дмитриев, — и потом, после развода родителей. Может, это как-то связано? Как выдумаете, это скоро пройдет? Ее отпустят домой?
На последние его слова Василиса отреагировала довольно бурно. Заерзала на койке, принялась неловко, возбужденно жестикулировать, показывая, что очень хочет домой, и как можно скорей.
— Но мамы сейчас нет, — сказал Дмитриев, — ты хочешь поехать ко мне?
Она закивала, уткнулась лицом в плечо деда, опять обняла его.
— Я, пожалуй, схожу, позову кого-нибудь, — сказала Маша.
В коридоре было по-прежнему пусто и тихо. Несколько дверей оказались запертыми, только одна открыта. На ней блестела стеклянная табличка «Процедурная». Внутри, в двух смежных комнатах с банкетками, стеклянными шкафами и всякой аппаратурой, никого не было. Маша заметила в глубине еще одну дверь, хотела дернуть ручку, но вдруг услышала мужской голос:
— Я ж говорю, за ней приехали, блин! Короче, дед с девкой какой-то! Белобрысая девка, лет двадцать пять. Откуда я знаю, кто они? Ну, блин, а чего ж не предупредил?! Правильно, я вырубил телефон, чтоб не отвлекаться.
Человек стоял за дверью и говорил по мобильному. Слышно было отлично. Он нервничал, злился, но старался сдержаться. Вероятно, уже отсоединившись, выдал энергичный матерный финал и замолчал. Где-то в глубине, за стеной, стукнула дверь. Опять стало тихо. Маша на цыпочках отступила от двери, вышла из процедурной и лицом к лицу столкнулась с полной пожилой женщиной в халате, шапочке и марлевой маске.