Привратник 'Бездны'
Шрифт:
– Понял! Я есть единица конкретная, единица человеческого вредного рода... Такая, знаете, эгоистическая, мелкая, ничтожная, но... Следовательно, так называемая машина времени существует. И это, отнюдь, не беллетристический факт. Впрочем, порядочные ученые головы давно догадывались о сем не зарегистрированном, не запатентованном факте...
– Вам что-нибудь говорит название - Кайлас?
– Не знаю... Что-то такое смутное... Впрочем, поделитесь, если уж приспичило.
– Тибетские зеркально-пирамидальные комплексы, высотою от трехсот до семисот этажей. К ним когда-то подбирались личные маги вождя третьего рейха. В наши дни,
– Ага, - по-вашему, все-таки Апокалипсис неминуем? Все-таки древние тексты составлялись провидцами, так сказать...
– Особо посвященные обязаны переждать всемирный катаклизм в асимметричном пространстве. И ключи от входа в иное пространство у нас есть.
– Поздравляю! Приятно иметь дело с людьми, у которых все хорошо, все налажено, все отмычки припасены. Когда все предопределено...
– Мы понимаем вашу иронию. Это похвально. Ирония, - это удел уверенных в себе. Самоирония - это привилегия посвященных. Позволить самому себе усмехнуться над собой, - это могут себе позволить волевые, умудренные и перспективные индивидуумы Пятой Расы. С подобными индивидуумами всегда приятно контактировать, вести дело.
Никогда не понимал психической природы льстивых людей, но этого, невидимого, льстящего с таким бесподобно бесстыдным профессионализмом...
Подобных человеческих особей я вообще не подпускал к своей особе, особе нынче стократно униженной, поверженной... Здесь же приходится выслушивать...
Я не верил, что по настоящему, по большому счету я кому-то надобен, именно как индивидуальная личность, - Я: Владимир Типичнев, сорока пяти лет от роду, в данную минуту разведенный, и, похоже, что вдовец, и меня исподволь грызла забота: как там наш сын, вернее - мой, - уже только мой и больше никого?..
Но... Но неужели мне вновь примерещилось?
Видение ее - это когда застрял в трубчатом коридоре, и в страшной пустой перспективе его мелькнул тандем смутных силуэтов, две слившиеся фигуры: одна - это в точности милый гостеприимный дальнородственный хозяин, а в другой, мне кажется, я сумел распознать ее - мою бывшую суженную, которая, если мне не изменяет память, сверзилась на меня мертвым шматом сырого остывающего трупного мяса...
– Итак, господин первосвидетель, вы согласны обернуться? Здесь потребуется устная ваша виза.
– Я, кажется, господин Некто, давно твержу вам: верните меня в мое идиотское холостяцкое прошлое. Именно в ту ночь, но, разумеется, без прелюдии того пошлого треньканья дверного звонка... Любоваться на милые интеллигентские физиономии моих ночных пришельцев, знаете...
На последних словах моей сумасшедшей раздражительной просьбы мое "посвященное" сознание вдруг неизъяснимым препротивным образом преобразилось в некий
... И, сознание, в конце концов, почти оставило меня. Причем никаких внешних вредных членовредительских раздражителей я не успел приметить...
В моей голове точно образовалась черная смрадная воронка, из которой настоятельно заструился, потянулся застоявшийся, прело формалиновый морозильно-могильный сквозняк, и...
И не успев, как следует ужаснуться очередному умопомешательскому круизу, еще пребывая в чарующе обморочной черноте, я услышал многочисленную неразборчивую человеческую речь, на которую наложилась более внятная, как бы официозно благожелательная пристойная (вернее, застойная) репродукторно-дикторская, - уже чуждая моему окапиталистиченному слуху:
"Это случилось осенью, на тлеющем предпоследнем году десятой пятилетки страны Советов.
У распахнутых по-субботнему ворот одного из столичных колхозных рынков, в застекленной будке трудился над срочным ремонтом обуви чернявый мужчина, инвалид.
Оранжевая пластиковая дверца будки открыта, видны припыленные полки с аккуратно расставленной обувью. И, тут же, в углу прислонился безропотный спутник сосредоточенного хозяина - крепкий кряжистый костыль"
Я спешил на рынок.
В поле зрения моих глаз нечаянно попало и двигалось яркое пятно. Оно постепенно насыщалось цветом, красочным объемом, превращаясь в невысокую, стройно и стремительно идущую девушку. Ее ярко бордовая куртка, прямо-таки слепила своим кожзаменительным шиком. Кружевное узорочье коричневой юбки, едва касалось высоких сиреневых сапожек, в гамму им, только темнее, у бедра покачивалась на плечевом ремне сумка-туб, ничем не отягощенная, пока.
Любознательным взглядам встречных бросалась в глаза лупатая, в малиновый горошек, косынка. Радуясь воле расстегнутой куртки и легкому ветру, она все норовила своими пожарными языкатыми концами лизнуть, чуть различимую ямку на подбородке хозяйки, то, ластясь, раскидывалась и приникала к сияющим багряным погончикам, а то и совсем прильнув к невысокой, укрытой белой водолазкой груди, смиренно пошевеливалась.
К "любознательным взглядам" я, прежде всего, относил свою поспешающую особу.
Причем моя особь изначально (с рождения) была наделена каким-то особенным зрением (которое я, однако, считал вполне естественным, органичным и присущем, исключительно тонким, впечатлительным, художественным натурам) - то есть интересующий меня предмет, я имел возможность лицезреть и оценивать совершенно под разным углом, а именно в объемном голографическом цветном исполнении.
И ко всему прочему фантастическому - для заурядного обывателя, - я обладал способностью частично считывать (или, если угодно - угадывать и предугадывать) мысли объекта, с которым контактировал чисто эмпирически, еще даже на уровне созерцания...
Стрижка у девушки короткая, так называемое - каре, но чрезвычайно густущая пушистая, наверняка поутру отменно промытая каким-нибудь отечественным цветочным или яишним шампунем. От ветра, от спорого шага шикарная шевелюра шевелилась, подрагивала в такт цоканью, отливая очищенной медью проволоки.
Мои наблюдательные очи в этом рыжеватом ухоженном каскаде обнаружили едва приметную метину от защипа, а возможно от резинки. Вот тебе и раз, следовательно, волосы мадемуазель не проходили прополоскательную процедуру...