Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
— А у нас всегда и во всем должна быть ясность, — кивнул Фаломеев. — Иначе мы не сможем противостоять проискам классового врага.
— Во! Это ты — в точку. — Зиновьев снова помрачнел. — Жалко. Родился бы у меня сын! А потом — внуки! И не сгас бы род Зиновьевых!
— Скажи-ии — «род»… — протянул Фаломеев. — Ты чего — граф?
— Будет изгиляться-то, — отмахнулся Зиновьев. — Ты вот женат?
— Теперь нет.
— Вот оно и открылось… — Зиновьев не скрывал торжества. —
Фаломеев вздохнул и промолчал.
— Степан Степаныч, — Тоне надоела перепалка, и она решила увести разговор в сторону, — я спросить хотела… Вы где работаете?
— Тонечка… — Фаломеев широко улыбнулся. — Давайте лучше в окно смотреть. Вон красота какая…
— Секрет?
— Это у Него-то? — Зиновьев натужно рассмеялся.
— А можно, я угадаю? — Тоня не обращала внимания на Зиновьева.
— Вы лучше про него, — нахмурился Фаломеев.
— Не интересно. Товарищ Зиновьев — в школе завхоз.
— Это вы раньше про меня знали! — крикнул Зиновьев. — Нечестно! Я, может, от болезни завхозом стал. Может, меня в типографии свинец сожрал, что вы про жизнь знать можете…
— Я могу объяснить, — этот человек делался ей все неприятнее.
— А позвольте-ка мне… — Фаломеев с интересом посмотрел на Тоню и взял Зиновьева за руку: — Большой, средний и указательный испачканы фиолетовыми чернилами, даже пемза не берет. Наливаешь чернила в чернильницы, а потом берешь пробку тремя пальцами и затыкаешь бутылку. — Он улыбнулся: — Так?
— Да ну вас… — Зиновьев расстроился. — К нам цирк приезжал, так там один как заорет: «Мужчина на третьем ряду, восьмом месте, у вас спина белая!» Тот заоглядывался — куда тебе… Вся в мелу.
— Это подсадка, Митя. Они заранее договариваются.
— Ну да? — растерялся Зиновьев. — Это ж обман?
— Ну, не ходи… — Фаломеев прикрыл зевок ладонью.
Поезд шел медленно, за окном бесконечно тянулись аккуратно покрашенные заборы — ровные, одинаковые; зеленели подстриженные лужайки, на которых картинно паслись черно-белые коровы. Сильно трясло.
— Парадиз… — Фаломеев достал еще одну курицу.
— Раньше здесь чужая территория была, у них колея узкая, мне знакомый рассказывал, а наши перестелили, вот и трясет. — Зиновьев глубокомысленно замолчал.
— Торопились… — Фаломеев начал жевать. — Стыки плохие.
— Ты бы не торопился, когда здесь пули свистели, — взглянул исподлобья Зиновьев. — Я из первых рук знаю, от знакомого.
— Насчет пуль ты прав… — Фаломеев смачно обсосал косточку, — свистели они здесь, и многие наши под пулями легли. Националисты стреляли…
— «Наши» это кто? — прищурилась Тоня. — По работе?
— Тоня, вы в кино бывали? — улыбнулся Фаломеев. — Слыхали, как мальчишки
— А я подумала, что в смысле работы.
— Неправильно подумали… А курица вкусна#; хотите?
Мелькнули пристанционные постройки, поезд остановился, пропуская длинный товарняк.
— Во! — ткнул в окно Зиновьев. — Безобразие! Наш скорый — стоит. Товарный — идет.
— Это литерный, — сказал угрюмо Фаломеев. — Везет муку в Германию.
— Рисуешься? — ехидно улыбнулся Зиновьев. — Ну откуда ты можешь это знать?
— На вагонах написано. — Фаломеев совсем помрачнел.
— А ты немецкий знаешь? Профессор Мамлук, поглядите-ка на него!
— Не «Мамлук», а Мамлок, а во-вторых, не просто знаю, а как на своем родном говорю, пишу и читаю. — Он сказал что-то по-немецки, слова звучали отрывисто, жестко, немецкий вторгся так неожиданно, что Зиновьев вытаращил глаза и открыл рот, Тоня восхищенно посмотрела на Фаломеева и покачала головой:
— Мне наша немка говорила, что у меня способности, я язык на самом деле лучше всех знала, но вы… произношение у вас… С ума сойти! Где научились?
— Я из-под Одессы, — пожал плечами Фаломеев. — Там немецкие хутора на каждом шагу, там все с малолетства немецкий знают — особо кто рядом с ними… А у меня еще и приятель, друг близкий…
— Тонечка, — с надеждой взглянул Зиновьев, — а вы уверены, что он по-немецки шпарил? Может, врет, а?
Зиновьев надоел Тоне, она повернулась к Фаломееву:
— Степан Степанович, будет война?
Зиновьев всплеснул руками:
— Ну какая война? Вы газеты смотрите? Заявление ТАССа от 14 июня читали? Распустили языки…
— Тоня, дайте газету. — Фаломеев начал заворачивать курицу. — Заявление — это зондаж ихней позиции, надо было знать, что они ответят, проверяли их…
— Я потому, — вздохнула Тоня, — что о поездной бригаде подумала… Товарняка этого. Они немцам пшеницу, а те их — под нож!
— Да бросьте вы! — рассвирепел Зиновьев. — Немцы Гаацкую эту… подписали, одним словом. Ну, — запрут проводничков, да и выпустят, чего зря молоть? Если что, конечно…
— У них есть Гехайместаатсполицай, — поднялся Фаломеев. — Гестапо сокращенно, а по-русски — тайная государственная полиция. Там во время допросов иголки под ногти загоняют, через ноздри соленую воду закачивают, паяльной лампой жгут и много еще чего… Так вот: если «проводнички», как ты их назвал, попадут к немцам — их это все ждет в лучшем виде…
— А ты откуда знаешь?
— Догадываюсь…
— За такие догадки тебя надо… Знаешь куда? Немцы пока что наши друзья, и ты парвакационных слухов не сей, умник!