Приведен в исполнение... [Повести]
Шрифт:
Он увидел вывеску: «Ремонт двигателей. Кузовные работы. Малярка» — это было какое-то автопредприятие, во дворе стояли разбитые грузовики, гора покрышек и огромный чан с отработанным маслом. Судя по всему — здесь не процветали.
В гараже парень лет тридцати лениво доворачивал гайку в колесе старой «Волги». Хмуро посмотрев на Сергея, спросил:
— Чего?
— Бамперы нужно поменять. Передний и задний.
— А они у меня есть?
— У меня есть. Деньги. Цена двойная. Работа — отдельно. Тоже вдвойне.
— А ты не знаешь, сколько я спрошу… —
— Это все равно. Оба бампера должны стоять через двадцать минут. Старые я заберу с собой. Откуда позвонить?
— Вон, каморка, там городской. А где машина?
— Во дворе. — Сергей пошел звонить.
Евгения Сергеевна ответила сразу. Все было совершенно замечательно, Таня поела и спала, никто не беспокоил.
— Вы ее не слишком… напугали? — голос Сергея дрогнул, Евгения Сергеевна услышала.
— Нет. Так, между прочим и очень по касательной. Это было скорее внушение — необходимое, поверьте. И послушайте меня: да, этот мир прекрасен — вопреки всему, да, она славная девица, соответствующая, впрочем, своему ужасному времени, и я понимаю вас… Желание войти в этот мир сильно, оно зреет и во мне, но ведь мы должны понимать: заканчивается наша короткая роль на этом театре, и занавес опускается, не так ли?
Сергей осторожно положил трубку на рычаг. Он не хуже Евгении Сергеевны знал, кто они и зачем пришли и куда уйдут, когда все будет сделано, но давно забытое и потому как бы неведомое чувство пробуждалось в нем, и он ничего не мог поделать с этим. Краток миг человеческий, его же и вовсе был подобен звезде, пролетевшей над небосклоном, и все же…
Он вернулся в гараж, парень довинчивал последнюю гайку. Вытирая руки, спросил: «Старые вам в салон?» «Клади, — ответил Сергей, доставая деньги. — Сколько?» — «Да рублей двести надо бы положить», — извозчичьим голосом сказал мастер, и Сергей протянул ему пять шелестящих бумажек с изображением Вождя.
— Вроде бы — много? — ошеломленно сказал парень, разглядывая профиль в овале.
— Будь здоров. — Не мог же Серей объяснить, что держать в кармане столько ленинских портретов сразу было совершенно непосильно. Самым непреодолимым были для него эти портреты, и он избавлялся от них без всякого сожаления…
Оба бампера он аккуратно положил у парапета, некогда пробитого милицейским «газиком». Это, конечно, было озорство, но ведь и «их» безмозглость не имела границ… Смысл же его поступка заключался в том, что старые бамперы были битыми и ржавыми. Новые — той же модели — сверкали, выделяясь на потертом кузове, как бриллиантовые серьги на грязной, нечесаной голове. Свидетели, если бы таковые нашлись никогда бы не признали его машину в теперешнем ее виде. Сергей владел психологией свидетельских показаний. На «службе» же его машину никто и никогда не видел.
Оставив автомобиль прямо на улице, неподалеку от своего дома, Сергей отправился на службу. Это было остановки две на троллейбусе, в «прежнем» районе, или «части» — как это называлось во времена порядочные. Дома здесь стояли добротные, когда-то в каждом жили среднепреуспевающие господа — присяжные поверенные, фабричный управительский персонал,
Управление же внутренних дел, в коем он обретался в инспекции, возвышалось — среди застройки прежних дней — сияюще-оптимистическими башенками, балкончиками и синхронно пританцовывающими колоннадами. Поскольку в реальной жизни оптимизма никакого не было — «среда» должна была создавать в сердцах и мозгах граждан иллюзию глубокого удовлетворения…
Он прошел вахту, привычным жестом предъявив служебное (милицейское) удостоверение, и оказался у лифта. Здесь уже ожидали трое в форме милиции, один из них, давясь смехом, рассказывал:
— …ну, муж входит и видит любовника. Тот стоит на табуретке под лампочкой — посередине комнаты — и держится за провод, чтобы не упасть. Муж спрашивает: «Аня, это кто такой?» Она: «Я вызвала монтера». Он: «А почему он голый?» — «А он так и пришел»… — Офицер начал хвататься за сердце и екать, как старый конь селезенкой. Ему очень нравилось то, что он рассказывал сослуживцам. На лицах читался неподдельный восторг.
— Тогда муж удивляется: «А почему у монтера… такой напряженный?» И тут она говорит: «Так ведь он, говорит, — под напряжением!» — Рассказчик едва не грохнулся от хохота, второй смеялся, стыдливо поглядывая на Сергея и прикрывая ладошкой рот, третий пожал плечами: «Я не понял».
— Ну, как же? — крикнул рассказчик. — Ты только вслушайся: он… он под напряже… — он снова заржал.
Сергей пошел пешком. Его контора помещалась в боковой части здания, на третьем этаже. В железной двери были окошечко и глазок, кодовый замок позволял входить только посвященным. Набрав код и оказавшись в так называемом «предбаннике», Сергей встретился взглядом с дамой знойного возраста. Эти дамы в специальных учреждениях одевались всегда подчеркнуто скромно, но в то же время так, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания со стороны сильного пола. Большинству это удавалось.
— Сергей Николаевич, — произнесла дама трагически-приглушенно. — «ЧП»! Он, — покосилась на следующую дверь, — уже спрашивал. — По ее лицу было видно, что она страстно желает все рассказать сама и ждет вопроса.
— Что же? — Сергей пошел навстречу.
— Товарищ из… ПГУ, представляете? Вместе с шофером свалился с моста. Ужас!
— Спасибо. — Сергей прошел в кабинет.
Начальник сидел в позе герцога Пармы — в правой руке карандаш, этим карандашом он опирался на стол, левая изящно возлежала на поручне кресла.