Привал на Эльбе
Шрифт:
— Убит? — Михаил прыгнул с коня, бросился к Тахаву. — Жив! Давайте посадим его в седло. Вези, Сандро.
— Езжай ты, — предложил Элвадзе.
— Я не довезу, — сказал Михаил и стал поднимать башкира на своего коня. — Я с парторгом как-нибудь доберусь до леса.
Тахав молчал. Голова его потяжелела, клонилась вниз. В ушах раздавался сплошной шум, напоминающий гул водяной мельницы.
— Минируете мост, товарищ парторг? — спросил Михаил, проводив товарищей.
— Да, но немцы уже держат его под обстрелом.
— Мы с Ломакиным
Михаил взял автомат Тахава, запас патронов и притаился за углом кооператива, в конце улицы, тянувшейся от моста, Михаил заметил трех мотоциклистов, которые обстреливали мост.
— Послужи, родной, — пробормотал он над автоматом, поставил прицел на шестьсот метров и пустил добрую очередь.
Немцы скрылись за хатами.
— Ставьте скорее мины, товарищ парторг! — крикнул Михаил, не спуская глаз с улицы.
Мины были установлены. Казаки побежали по огородам на восточную окраину. Михаил начал задыхаться. Длинная шинель путалась в ногах, за шпоры цеплялась ботва картофеля. Ему стало жарко. Пот капал с лица. Голова кружилась. Лицо пылало. Он стал отставать. Позвоночник болел, идти стало тяжело, больно.
— Товарищ Елизаров, не отставайте! — крикнул Величко.
— Бегите быстрее, — отвечал, задыхаясь, Михаил, — минируйте и тот переезд. Не успеем — прорвутся…
— А как же вы? — тревожился Величко.
— Потом я догоню.
Пластуны побежали. «Не удержали село, опять отступаем», — подумал с горечью Михаил. Он на ходу снял шинель, перебросил ее через плечо и зашагал по огородам, пригнув голову. Кругом жужжали пули, будто он проходил мимо пасеки. «Заметили, видно, гады, а тут проклятая лихорадка трясет», — с досадой подумал он.
Что-то шлепнулось об его голенище. Левое голенище наполнилось чем-то теплым, мягким. Михаил упал. Опираясь на локти, он пополз между ветвистой ботвы помидоров. Где-то совсем близко послышался шорох и посвист. Елизаров оглянулся. Будто пчела ужалила его в подбородок. Во рту стало солоно. Михаил приложил палец к подбородку. По кисти потекла струйка крови. «Почему же не больно? Может, так и умирают?»
Голова клонилась к земле, в глазах дрожала муть, но он полз дальше, добрался до сарая. Только теперь он почувствовал жгучую боль в ноге и подбородке. Еще жарче стало. Хотелось пить.
У речки, совсем недалеко от него, возились немцы. Одни разбирали стену и потолок школы, другие носили бревна и наводили переправу через Шатринку. Михаила охватило жгучее волнение. «Может, не надо вступать в неравный бой?» — подумал он, но вспомнились слова Пермякова: «Береги себя, а врага бей везде и всегда». Елизаров улегся поудобнее между широкими кустами крыжовника, навел автомат, дал длинную очередь. Страх и отчаяние исчезли, когда он увидел, как немцы падали от его пуль, уцелевшие разбегались.
«А, черти, прячетесь!» — торжествовал Михаил. Думать о том, что ему уже не выбраться из села, не хотелось, а все-таки думалось. Кровь из подбородка капала на желтые листья огурцов, ярко окрашивая
Михаил приподнялся на локтях и оглянулся вокруг: куда бы спрятаться? Никого нигде не видно. «Эх, нашелся бы человек, скрыл бы меня от фашистов». Казаку пришла в голову и такая мысль: «Найти бы лошадь, сесть на нее и умчаться».
В кустах показалась голова мальчика. Михаил удивился: это был Костюшка.
— Почему ты не ушел с Верой?
— Я не нашел ее… Мы уйдем в лес, к партизанам.
— Вряд ли… Видишь, немцы переправу наводят.
— Давайте я перевяжу вас, — Костюшка взял у него пакет, обмотал бинтом подбородок и шею.
— Лошади нет поблизости? — спросил Михаил. — Нет? Плохо. Убьют нас, беспатронных…
— У нас есть немецкие патроны и автомат.
— Где? — вцепился Михаил в Костюшку. — В той яме? Молодец! Неси, браток, неси скорее! Только ползком и туда и обратно.
Вскоре Костюшка вернулся с автоматом и школьной сумкой, полной патронов. Михаил как будто воскрес. Казалось, что он сорвет немцам переправу и спасет жизнь себе и Костюшке, но прежде всего он позаботился о мальчике.
— Пока ты, Костюшка, уходи отсюда. Если я продержусь до вечера, тогда, может, коня найдем и уедем. Будь осторожен, не показывайся немцам, — напомнил он уходящему мальчику и открыл огонь по гитлеровцам, строящим переправу.
Опять заметались враги на речке. Они убегали, падали, орали. Патроны кончились. Нужно было снять коробку и набить, но Михаил не смог вытащить ее — не знал техники немецкого автомата. Он злился, негодовал, терял самообладание. Вот дьявольская штука! Наконец-то, случайно нажав что-то, он выдернул коробку. Наполнив ее патронами, он не мог вставить коробку: что-то заело.
Михаил выругался и стал вкладывать по одному патрону в ствол. Стреляя, приговаривал:
— Буду по одному класть вас, сволочи!
И вдруг прикусил язык: немецкий солдат, подкравшись, ударил его прикладом по голове.
11
Сентябрьская ночь. Темно-синее небо опустилось низко, на самые вершины сосен. В лесу, на опушке которого полк занял оборонительный рубеж, так тихо, будто и нет поблизости немцев. Пермяков пришел с командного пункта, присел на корточки возле бойцов, лежавших в окопах, шепотом спросил:
— Все поужинали?
— Все! И куревом запаслись, и сахаром, и консервы получили на два дня.
— Слушайте, товарищи. Командир полка приказал послать разведку в Шатрищи, узнать о силе противника, достать «языка». Желающие есть?
— Я пойду, — отозвался парторг Величко.
— Вы останетесь. Обойдите взводы, спросите, кто хочет пойти в разведку.
Вскоре к командиру эскадрона пришли десять бойцов.
— И вы, товарищ Элвадзе, собрались? — В темноте всматривался Пермяков в лицо комсорга.