Притча

Фолкнер Уильям Катберт

– Зачем это им?
– спросил четвертый.

– Удобрение, - сказал первый.
– Вообразите себе уголок того огорода, удобренный концентратом нашей жратвы...

– Навозом изменников, - сказал четвертый.

У него было неистовое и мечтательное лицо мученика.

– В таком случае не будут ли маис, фасоль, картофель расти в обратную сторону или хотя бы прятать голову, если не смогут скрыть ее в земле? сказал второй.

– Перестаньте, - сказал капрал.

– И не только уголок того огорода, - сказал третий.
– Падаль, которую мы

завтра завещаем Франции...

– Перестаньте!
– прикрикнул капрал.

– Христос отпустит нам грехи, - сказал четвертый.

– Прекрасно, - сказал третий.
– Мы тогда сможем наведаться к нему. Ему незачем бояться мертвецов.

– Угомонить их, кап?
– спросил бретонец.

– Будет вам, - сказал капрал.
– Ешьте. Потом до самого утра будете жалеть, что нечего положить на зуб. Отложите свою философию до того времени.

– Тоже мне остряк, - сказал третий.

– Тогда мы будем голодными, - сказал первый.

– Или страдать несварением, - сказал третий.
– А за сегодняшний вечер мы слышали не так уже много веселого.

– Будет, - сказал капрал.
– Сколько можно говорить? Что лучше: или пусть брюхо заявит, что ему достаточно, или придет сержант и заявит, что ужин окончен?

И все снова принялись есть, кроме сидящего слева от капрала, который вдруг остановил нож с порцией еды на полпути ко рту.

– Полчек не ест, - сказал он.
– И даже не пьет. В чем дело, Полчек? Боишься, что навоняешь, не добежав до уборной, и нам придется спать в этой вони?

Человек, к которому он обращался, сидел рядом с капралом справа. У него было умное, почти красивое солдатское лицо, самоуверенное, но не высокомерное, бесстрастное, спокойное, и, лишь внезапно уловив его взгляд, можно было заметить, как он встревожен.

– Видно, день отдыха в Шольнемоне не пошел на пользу его животу, сказал первый.

– Зато coup de grace {Удар милосердия (фр.).} старшины завтра утром пойдет, - сказал четвертый.

– Надеюсь, он избавит вас от беспокойства, почему я не ем и не пью, сказал Полчек.

– В чем дело?
– спросил у него капрал.
– В воскресенье вечером, перед выступлением на передовую, ты ходил в санчасть. Еще не поправился?

– Отвяжитесь от меня, - сказал Полчек.
– Разве это тема для разговора? В воскресенье вечером у меня заболел живот и болит до сих пор, но я не жалуюсь. Я не собираюсь набивать себе брюхо, а некоторые простаки этим пользуются.

– Ты не намерен это сделать темой разговора?
– спросил четвертый.

– Постучи в дверь, - сказал капрал бретонцу.
– Передай сержанту, что у нас больной.

– Кто делает это теперь темой разговора?
– обратился Полчек к капралу, прежде чем бретонец успел шевельнуться. И поднял свой наполненный стакан.

– Давай выпьем, - сказал он капралу.
– До дна. Если, как говорит Жан, моему животу вино придется не по вкусу, то завтра утром старшина опорожнит его своим пистолетом.

И обратился ко всем:

– Давайте выпьем. За мир. Разве мы не добились в конце концов

того, чего добивались четыре года? Пьем, - резко сказал он, повысив голос, в его лице, взгляде, голосе на миг появилась какая-то горячность. И тоже самое чувство, сдержанная горячность, появилось во всех лицах; все подняли свои стаканы, кроме одного - четвертого человека с лицом горца, пониже всех ростом, в его лице появилось какое-то страдание, почти отчаяние, он резко приподнял свой стакан, но не донес до рта, не выпил вместе со всеми; когда те опорожнили свои причудливые, несуразные бокалы, со стуком поставили их и снова потянулись к бутылкам, в коридоре послышались шаги, лязгнула дверь, и вошел сержант со своим солдатом; в руке у сержанта была развернутая бумага.

– Полчек, - сказал он.

На секунду Полчек замер. Потом тот, что не стал пить, конвульсивно дернулся, и, хотя, он тут же застыл, когда Полчек поднялся, они оба какой-то миг были в движении, и сержант, собиравшийся что-то сказать Полчеку, промолчал и посмотрел сперва на одного, потом на другого.

– Ну?
– сказал он.
– Который? Вы что, не знаете своих фамилий?

Никто не ответил. Все, кроме Полчека, глядели на того, кто не пил.

– Ты знаешь своих людей?
– спросил сержант у капрала.

– Полчек - вот он, - сказал капрал, указав на него.

– Так что же он?..
– сказал сержант и обратился к другому: - Как твоя фамилия?

– Я...
– произнес тот и снова, в страдании и отчаянии, торопливо огляделся, не глядя ни на кого и ни на что.

– Его фамилия...
– сказал капрал.
– У меня его документы...

Он полез в карман мундира и достал грязную, обтрепанную бумагу, очевидно, назначение в полк.

– Пьер Бук.

И назвал какой-то номер.

– В этом списке никакого Бука нет, - сказал сержант.
– Как он попал сюда?

– Понятия не имею, - сказал капрал.
– Как-то затесался к нам в понедельник утром. Никто из нас не знает никакого Пьера Бука.

– Чего же он молчал раньше?
– спросил сержант.

– Кто бы стал его слушать?
– ответил капрал.

– Это правда?
– спросил у того сержант.
– Ты не из их отделения?

– Ответь, - сказал капрал.

– Нет, - прошептал тот. Потом громко сказал: - Нет!

Он нетвердо поднялся.

– Я не знаю их!
– сказал он, пошатываясь, и чуть не упал навзничь через скамью, словно от удара, но сержант поддержал его.

– Майор разберется, - сказал сержант.
– Дай сюда бумагу.

Капрал отдал.

– Выходите, - сказал сержант.
– Оба.

И тут сидевшие в камере увидели за дверью еще одну колонну вооруженных солдат, очевидно новых, ждущих. Оба арестанта направились к двери и вышли, за ними сержант, потом солдат; лязгнула железная дверь, звук этот показался сидящим в камере многозначительным, зловещим; за дверью Полчек сказал, не понижая голоса:

– Мне обещан коньяк. Где он?

– Заткнись, - сказал сержант.
– Получишь, что положено, не бойся.