Присяжный заседатель
Шрифт:
Потом Эдди и Винсент вдвоем перетаскивают бесчувственного Родни на переднее сиденье, к рулю.
— Вы не можете… Нельзя… — лепечет Энни.
— Что “нельзя”? — спрашивает Винсент.
— Его нельзя сажать за руль.
— Вы правы, — соглашается Винсент.
Он ставит одну ногу Родни на педаль газа, вторую отодвигает в сторону. Потом захлопывает дверцу, просовывает руку через окно и поворачивает ключ зажигания. Мотор оживает.
— Да, Энни, вы совершенно правы, — сосредоточенно повторяет Винсент. — Такого
Он включает первую передачу, потом сразу вторую. Машина срывается с места и, набирая скорость, мчится вперед по дороге. Дорога сворачивает в сторону, автомобиль едет по прямой, направляясь к обрыву. Эдди отворачивается. Он подобных сцен за свою жизнь насмотрелся предостаточно — пускай другие любуются.
Доносится шум осыпающейся щебенки, потом, после томительной паузы, громкий всплеск. Карьер проглотил машину вместе с Родни. Все произошло очень быстро, очень просто. Эдди подводит женщину к своей машине, усаживает. Винсент на “лотосе” уже уехал.
Мили две они едут в полном молчании, потом Эдди говорит:
— Когда вы будете под секвестром, вас поселят в мотеле, комната будет на двоих. Очень важно, чтобы вы взяли кровать, которая ближе к телефону. Это понятно?
Энни кивает. Тихим, усталым голосом спрашивает:
— Зачем он это сделал?
— Вы имеете в виду Родни? Да ладно вам, Родни был куском дерьма. Если его не остановить, он еще кого-нибудь задавил бы насмерть. Вы ведь про Родни спрашивали?
На самом деле Эдди знает, что она спрашивала не про Родни.
— Или вас интересует, почему мой друг решил вас попугать?
Энни смотрит прямо перед собой, молчит.
— Я знаю, вам пришлось нелегко, — кивает Эдди.
— Вы ведь говорили, что у вас есть дочь, — еле слышно шепчет Энни.
— Есть.
— А у него детей нет.
— Да, у него детей нет. Но он сделал это для вашего же блага.
— Для моего блага…
— Вы чуть было не наломали дров. Как можно было идти к судье? Если бы вы что-нибудь ему сказали, нам пришлось бы вас убить. Не было бы другого выхода, и вы сами это знаете. Так что считайте, этот урок вам на пользу.
— Вы давно его знаете?
— Давно.
— Зачем он все это делает?
— Ну… — Эдди пожимает плечами.
— Ведь он даже не из ваших, верно? Он не обязан этим заниматься. Так почему же он это делает?
— Вы задаете слишком много вопросов.
— И почему вы разрешаете ему все это делать?
Они уже приближаются к ресторану “Вике”. Эдди пожимает плечами:
— Послушайте, Энни, вы его здорово напугали. А этого делать ни в коем случае нельзя. Он отличный мужик, золотая голова и все такое, но пугать его нельзя. Это я вам говорю по опыту, можете мне верить. И упаси вас Боже еще когда-нибудь затевать против него этакую хреновину.
Учитель
Теряют ясность, теряют совершенство. Настроение у Учителя приподнятое, и это его удивляет. Наводить страх на Энни было делом не из приятных. Необходимым, но пакостным. И все же теперь Учитель буквально блаженствует. Обрабатывая листочки “маудии”, он совершает обряд Тао.
Почему такое несложное, неприятное дело приводит человека в состояние блаженства?
Должно быть, душа вознаграждает тебя за то, что не испугался заглянуть в темноту, проявил мужество, выстоял.
Учитель почему-то начинает вспоминать про ракету.
Ему тогда было столько же, сколько сейчас Оливеру: лет двенадцать — тринадцать. Он и Эдди стояли в замусоренном дворе многоквартирного дома в Бруклине. Перед ними возвышалась ракета, которую соорудил будущий Учитель.
Эдди была оказана высокая честь вести отсчет стартового времени.
Ракета была высотой четыре фута, фюзеляж желтый, нос синий. В качестве топлива Учитель использовал канистру с жидким водородом и еще одну с жидким кислородом (кислород украл двоюродный брат Эдди, работающий в химической компании).
Если бы при зажигании произошла хоть малейшая накладка, ракета так шарахнула бы, что от квартала вряд ли что-нибудь осталось бы.
Правда, об этом он своему другу не рассказывал.
— Пятьдесят шесть секунд до старта, — объявил Эдди.
— Старт задерживается.
— Почему задерживается?
— Потому что твой старик появился.
Отец, как всегда, был пьян. Он остановился перед ракетой и, покачиваясь, сказал:
— Красотища. Просто произведение искусства.
— Папа, шел бы ты домой.
— Нет, когда я вижу такую красоту, мне хочется петь.
— Папа, ну пожалуйста.
Но отец уже запел арию из оперы. Учитель хорошо помнит — это была ария из оперы “Германия”. Серенада в честь желто-синей ракеты разнеслась по всему двору.
Из окна кто-то высунулся и громко зааплодировал.
— Это мой сын! — закричал отец. — А это его ракета! Настоящая поэзия!
— Папа, тише ты. Такие ракеты строить не разрешается…
Отец снова запел.
— Папа, немедленно перестань!
— Что-что? Тебе не нравится музыка Франчетти? Разве ты от нее не балдеешь? Конечно, это не рок-н-ролл, где тебе…
— Папа!
— Чтоб ты сдох!
Отец развернулся и исчез в подъезде. Когда до старта оставалось пятнадцать секунд, во двор выскочила мать.
— Как ты смеешь говорить такое отцу?