Пришелец
Шрифт:
Вечер. Девочки готовятся ко сну. По палате витает этакая райская миролюбивая обстановка, пока не выписали знаменитых на весь этаж спортсменок (с тех недавних пор, как спортсменки в эту палату поступили, юмористы из разных палат седьмого этажа моментально позабыли про свои хохмочки, после того как в одну из ночей кто-то из ребят, укутавшись простынью, вошёл в эту 714 палату походкой зомби (старая, надоевшая всем шутка с "мумией фараона"), рыча и позабыв о том, что со вчерашнего дня в данной палате присутствуют трое
И вот к ним влетает этот чёртов еврей, которого ненавидит наверное вся больница, и застаёт кого-то из девчонок в нижнем белье, кого-то без нижнего белья, одевающих ночные рубашки и с визгом прячущихся под одеяла.
Говлинович, вместо того, чтоб заслонить глаза руками и броситься к двери, давая всем понять, что его втолкнули сюда злопыхатели и заперли снаружи дверь, выставился на девчонок, на лице его тут же появилась вожделенная улыбка, показывающая, насколько он уверен в связях своей любимой мамочки, и что никому ничего с ним не сделать. Но разве он мог ожидать, что сзади кто-то накинет на голову ему одеяло и уже десять человек набросятся на него, не обращая на свой внешний вид не малейшего внимания. Несколько рук расстёгивали ему ремень и стягивали с него штаны вместе с трусами. Дзюдоистки связывали ему ремнём руки, приковывая его к батарее, пока раздетые девчонки одевались, и закручивая на голове одеяло, чтоб тот ничего не увидел.
– Отпустите меня, гадины!
– визжал Говлинович.
– Я матери всё расскажу!! Она вас… АААААА!
– взвыл он, когда ему сдавили мошонку.
Всё, больше он ничего не мог делать, после пронзившей его невыносимой боли, только задыхаться от спиравшего дыхание одеяла и одеревеневшей промежности.
– Никому твоя мамочка ничего не сделает, - отвечали ему искажённым голосом, - ты ведь не знаешь, кто с тобой всё это делает.
– Дверь закрыта!
– известила всех одна из девчонок, подбежав к двери, чтоб открыть и посмотреть, нет ли никого поблизости из медперсонала, чтоб никто не прибежал на вопли Говлиновича.
– Чё его, затолкал к нам кто-то?
– предположила ещё одна.
715-я палата.
– Ребята, - обратился ко всем новичок своим робким голосом, - надо открыть дверь, пока не поздно.
– Заткнись, - отреагировало на него сразу несколько голосов, - а не то щас тебя разденем и затолкаем следом за евреем!
– Да нет, - объяснял он им, - я не за еврея, я просто предчувствую недоброе. Если мать его…
– Э!
– молниеносно перебили новичка, - а откуда ты знаешь про его мать?!
– Действительно, это было очень удивительно; о матери Сени знали исключительно в пределах больницы. В каких районах проживал этот стукачонок и маменькин сынок, никому не было известно, хоть и много кто желал узнать.
– Я раньше жил с ним по соседству, - ответил тот.
– Где
– тут же налетели на него с расспросами.
Он ответил, где.
– Во здорово!
– обрадовались все, узнав адрес еврея.
– Молодец, пацан, - стали все протягивать новичку руки.
– Ты нас выручил!
– Теперь ты не трамвай, - известил его Сеенко, - теперь ты свой парниша! Как тебя зовут-то хоть?
– Пришелец, - пожал тот плечами.
– Да ладно тебе! Обиделся! Мы ж шутили!
– Я не обиделся, - сказал им новичок, - просто имя Пришелец мне понравилось. Только дверь откройте, пока не поздно.
– Точно!
– согласился с ним Вася, - дверь надо открыть. По-моему еврея там уже заантисемятировали!
Он вышел из палаты, вытащил ножку от табуретки и уже заскакивал назад в палату, как параллельная дверь распахнулась и в коридор вылетел обнажённый Говлинович со связанными ремнём руками и мешающей видеть наволочкой на голове.
– Ха, пацаны!
– захохотал Вася, - смотрите!! Пархатый голый!
Все тут же подбежали к двери. Кто-то из соседних палат повыскакивал, так громко Сеенко крикнул.
– Это вы затолкали его к нам?!
– злобно спросила пятёрку из 715-й одна из спортсменок.
– Вы заперли дверь?
– Да нет, что вы!
– отвечал за всех Вася.
– Это я случайно проходил мимо и увидел, что ваша дверь заперта…
– Это они!
– заорал из-под наволочки Говлинович.
– Я видел! 715-я! Мать от всех вас живого места не оставит!
– Чё ты врёшь!!
– отвечал ему Вася.
– Наговариваешь на нас! Напраслину наводишь!
– Кто это сделал?
– возник неподалёку суровый голос старшей медсестры.
– Они, - указывали толпой девчонки на 715-ю.
– Они сговорились, и когда мы переодевались, он заскочил к нам в палату, а они закрыли следом дверь. Он думал, что мы забоимся его мамочки!
– Не знаю, может и забоитесь, - развязывала та ремень и узел на наволочке, - только всё это начнётся завтра утром, после того, как я позвоню его маме. А сейчас все марш по палатам!
– обращалась она не только ко всему седьмому этажу, но и к другим этажам, поскольку с лестничной площадки за происходящим наблюдали дети и с других этажей.
– Чёрт, - ломали все в 715-й себе головы, - что же делать? Завтра нас всех могут заставить раздеться, и каждого по очереди…
– А Геша, кореш твой!
– неожиданно уставились все на Васю.
– Он же три через три - посменно - работает, - ответил Сеенко.
– Смена его сегодня днём закончилась. Так что он уже в дупель болдой.
– Что же делать?
– опять схватились все за ломаемую голову, - может из больницы на время удрать?…
– Не надо никуда удирать, - произнёс новичок, - когда есть выход гораздо попроще.
Все удивлённые посмотрели на него. Кто-то с кем-то переглянулся.
– Только с условием, - продолжал новичок, - если вы завтра будете молчать… потому что произойдёт кое-что страшное. И если вы меня не будете спрашивать, что произойдёт, то… то оно просто произойдёт, и всё. Ну как, согласны?
Те смотрели на него как на инопланетянина, даже и не зная, что произнести в ответ.
– Вы останетесь целы и невредимы, - сказал им новичок, - и вообще, жизнь пойдёт как и прежде. Но вы должны делать вид, что ничего не знаете.