Пришелец
Шрифт:
Но случившееся с жителями города так и осталось тайной, разгадать которую не смог даже Толкователь Снов. Правда, однажды, вглядываясь в беспорядочную россыпь непонятных значков на потолочной балке при входе в Храм и едва заметно шевеля тонкими губами, он вдруг замер с запрокинутой головой и стоял в такой позе до тех пор, пока одноногий старик, проходя мимо, не коснулся его груди одной из своих корявых подпорок. Катун-Ду видел все это собственными глазами, и Толкователь Снов знал, что он видел это. И потому наутро, прежде чем приступить к жертвоприношению, Толкователь Снов положил перед жертвенным камнем свежую глиняную табличку,
Надпись была короткой, и Катун-Ду прочел ее одним беглым взглядом. Прочел, но не понял смысла, и потому решил, что Толкователь Снов либо шутит, либо готовит ему очередную ловушку, не довольствуясь ежемесячными допросами-исповедями. Катун-Ду хотел было разбить табличку, нарочито неловким движением ноги сбросив ее с площадки на ступенчатый склон пирамиды, но в последний миг что-то удержало его. Он решил дождаться ночи и показать надпись одноногому старику, обладавшему удивительной способностью проникать в смысл самых невероятных и таинственных вещей.
Он указал Созерцателю Звезд на ошибку в лунном календаре, возникшую, по его наблюдениям, оттого, что Созерцатель совершенно выпустил из виду относительное движение некоторых созвездий.
Для Слушателя Горы он слепил изящную глиняную птицу с гладким каменным шариком в слегка приоткрытом клюве, и теперь глухонемой, изможденный и высушенный пещерной жарой Слушатель мог определять силу и частоту ударов горного сердца, отмечая на влажной глине каждое выпадание шарика из птичьего клюва.
— Замкнулось кольцо Времени, — медленно и отчетливо проговорил старик, когда Катун-Ду показал ему оставленную Толкователем Снов табличку.
— Что это значит? — спросил Катун-Ду.
— Это значит, что твой Толкователь не так глуп, — ответил старик, — как это казалось мне вначале, когда из-под крыши его исповедальни несло палеными ногтями и волосами, настриженными с несчастных безответных покойников.
— Ты лжешь, — с достоинством возразил Катун-Ду, — этого не было, потому что этого не могло быть. Черная Магия запрещена Законом!
— Ну если так, тогда конечно, — усмехнулся старик, — Закон таков, каков он есть, и больше никакое — читали, как же!
— Ближе к делу! — перебил Катун-Ду, постукав по табличке черным крашеным ногтем.
— Это значит, — забормотал старик, наматывая на палец тонкую прядь бороды, — что они повернулись лицом вспять и замерли в собственном прошлом, где нет Времени, а есть одна постоянная Вечность. Есть малые кольца царств и племен. Плита сохранила значки одного кольца, и Толкователь прочел эту надпись. Все остальное ты видел сам.
— Неужели магия слов и значков столь могущественна? — спросил Катун-Ду.
— Это твои слова, — усмехнулся старик, — ты сам сказал их, и теперь никто, даже твой страшный и жестокий Бог не сможет уничтожить их, ибо нет ни на земле, ни в небесах такой силы, которая могла бы сделать бывшее — не бывшим.
— А как быть с водой? Ведь жрица вылила на себя всего несколько капель, оставшихся на дне кувшина, но и этой малости было довольно, чтобы обратить ее в статую!
— Вода не знает Времени, — сказал старик, — она лишь помнит, что видимое человеческому глазу когда-то было водой и опять обратится в нее, замкнув Большое Кольцо. Но не всякая вода помнит об этом так, как та, оставшаяся в кувшине.
Сказав это, старик растаял в вечерних сумерках,
— Говори дальше! — нахмурился Катун-Ду, когда гонец в очередной раз откашлялся и подобострастно упал лицом на каменную плиту, не смея поднять глаз на гневный лик Верховного.
— Я вышел из кустов, чтобы посмотреть на следы, — торопливо забормотал гонец, — они были подобны отпечаткам неполной Луны, как если бы она могла оставлять их на мокром прибрежном песке…
— Дальше!
— А когда я решил измерить один след и наступил на него ногой, меня подбросило в воздух, ветви стали хлестать меня по лицу, а потом я опустился на дорогу и увидел перед собой городскую черту, — на одном дыхании выпалил гонец.
— И это все?
— Все, Верховный, да будет вечно светел твой небесный лик!
Катун-Ду хотел было отдать приказ отвести гонца в исповедальню Толкователя Снов, но внутренний голос тихонько шепнул ему, что после подобных исповедей люди редко возвращаются и что даже если полированная поверхность золотой пластинки отразит искаженное предсмертным страхом лицо гонца и его горло, перехваченное железными пальцами глухонемых нэвов, он, Верховный, не сможет не только воспрепятствовать этому, но даже легким намеком напомнить Толкователю о судьбе несчастного. Оставалось одно: принять и оставить весь этот бред таким, каков он есть, и ждать, что будет дальше, на всякий случай отправив к шечтлям торжественное посольство с приглашением принять участие в Больших Играх, призванных умилостивить гнев Иц-Дзамна и вымолить у него несколько капель дождя на изможденные засухой террасы.
Четыре человека подняли с земли связанные из жердей носилки, на которых со сложенными на животе руками покоилось мускулистое, словно вырезанное из черного дерева тело Гусы, и, возложив на плечи гладко отшлифованные рукоятки, двинулись вдоль светящейся пенной полосы прибоя в сторону темной высокой башни, искусно сплетенной из длинных стеблей и прутьев, высохших и затвердевших на солнце. Темные выпуклые веки покойника были прижаты гладкими круглыми камешками, такие же камешки, но чуть побольше, прикрывали твердые точеные уши, из широких приплюснутых ноздрей торчали пучки сухой травы, белые крупные зубы крепко стискивали изогнутую трубку с чубуком в виде крючконосой птичьей головы.