Принц Лестат

Райс Энн

Слова его вдруг все для меня переменили. Словно во мраке забрезжил свет. Я вдруг узрел все царство возможностей, о которых никогда прежде не думал. Ну конечно же, Фарид способен на все это. Разумеется!

Он продолжал рассказывать – очень научно и, надо думать, блестяще, однако речь его была так пересыпана всякими терминами, что скоро зазвучала для меня, как иностранный язык. Как я ни пытайся, а все не в состоянии постигнуть современную науку. Всего моего сверхъестественного ума не хватит на то, чтобы понять статью по медицине. Я имел лишь самое поверхностное, дилетантское представление обо всех этих словах, что он употреблял – ДНК, митохондрии, вирусы, эукариоты, ткани, физиологическое старение, геном,

атомы, кварки и так далее. Я старательно изучал многие популяризаторские труды, написанные для широкой аудитории, но не вынес из них ничего, кроме почтения, смирения и глубочайшего осознания полной своей бездарности и никчемности – ведь я стою в стороне от жизни, которая дарит столь величественные открытия.

Фарид понял, что я безнадежен.

– Идем, я покажу тебе хоть малую часть того, на что способен, – предложил он.

И мы снова спустились в лаборатории. Почти все кровопийцы уже ушли, но я уловил слабый запах человека. Быть может, даже и не одного.

Фарид предложил мне невероятно заманчивую возможность. Хочу ли я испытать эротическое возбуждение – такое же, какое знавал в двадцать лет в Париже, еще до того, как умер? Что ж, он в состоянии мне помочь. А тогда у меня образуется семя, сперма – и он бы очень не прочь получить немного для анализов.

Я был потрясен. Само собой, от таких предложений не отказываются!

– Ну и как тогда нам собрать образцы? – спросил я, смеясь и слегка краснея, хотя сам от себя такого не ожидал. – Даже при жизни я предпочитал разделять свои эротические эксперименты с кем-нибудь еще.

Фарид предоставил мне выбор. За стеклом на огромной мягкой кровати сидела, читая при свете тусклого ночника толстую книгу в твердой обложке, молодая женщина в белой ночной сорочке. Стекло было односторонним, так что она не видела и не слышала нас. Я бы дал ей лет тридцать пять – тридцать шесть, то есть совсем немного по нынешним временам, хотя двести лет тому назад дело обстояло иначе. Должен признаться, лицо ее показалось мне знакомым. Густые и длинные темно-русые локоны, глубоко посаженные голубые глаза – пожалуй, слишком светлые для идеала истинной красоты, гармоничные черты и невинные, хоть и чувственные, губы.

Комната напоминала декорации к какой-нибудь пьесе: голубые обои из легкой ткани, чуть затененные оборчатые абажуры, а на стене – картина, которую легко представить в любой старинной спальне: английская деревенская улочка девятнадцатого века – стайка гусей, речка и мостик над ней. Лишь медицинские справочники на столике у постели да тяжелый том в руках женщины выглядели до странности неуместно.

Белая ночная сорочка обрисовывала очертания высокой крепкой груди и длинных стройных ног молодой женщины. Красавица подчеркивала что-то в книге карандашом.

– Можешь лечь с ней – тогда я потом возьму образцы прямо из нее, – пояснил мне Фарид. – Или, если хочешь, можешь сам взять для меня образец – старым-добрым способом, в одиночку.

Он подкрепил свои слова выразительным жестом правой рукой.

Мне не пришлось долго раздумывать. Когда в результате махинаций Похитителя тел я попал в человеческое тело, мне удалось насладиться обществом двух красоток, но это было в другом обличье, а не в старом моем теле, теле вампира.

– Этой женщине хорошо платят, ее окружили почетом и уважением, она здесь как дома, – сообщил Сет. – Она и сама врач. Ты не удивишь и не испугаешь ее. Она никогда еще не принимала участие в подобном эксперименте, но вполне готова к нему. Кроме того, она получит дополнительное вознаграждение.

Что ж, подумал я, почему бы и нет – коли никакого вреда ей не будет. Такая чистенькая и хорошенькая в типичном аккуратно-американском стиле… и эти яркие глазки, и локоны оттенка спелой пшеницы… Я почти ощущал аромат ее волос. То есть даже не почти,

а и в самом деле ощущал – очаровательную свежесть мыла или шампуня и солнца. Она выглядела такой соблазнительной. Неотразимой. Я жаждал высосать у нее всю кровь, до последней капли. Способно ли эротическое желание превозмочь эту жажду?

– Ладно, давайте.

Только вот как ученым мужам удастся заставить мертвое тело снова ожить, произвести семя?

Ответ на этот вопрос был дан серией уколов и постановкой капельницы – таким образом на протяжении всего эксперимента в кровь мне должен был поступать могучий гормональный эликсир, преодолевающий естественное стремление вампирского тела к остановке старения. Его действия должно было хватить, чтобы во мне проснулось желание, сформировалось и было выброшено наружу семя.

Вот умора-то!

Пожалуй, я мог бы написать повесть на пятьсот страниц о ходе этого эксперимента – поскольку и в самом деле испытал биологическое вожделение и набросился на молодую женщину столь же безжалостно и алчно, как сластолюбивый аристократ моего времени на деревенскую молочницу. Однако все было ровно так, как описал мой любимый Луи много лет назад: «бледная тень убийства» – бледная тень того, что ощущаешь, когда пьешь кровь. А затем порыв страсти прошел, канул в безднах памяти, как и не бывало, и даже кульминация, высший момент, забылась бесследно.

Мне стало до странности неловко. Сидя рядом с златокудрой и белокожей смертной, прислонясь спиной к груде ароматных мягких подушек, я ощущал, что теперь бы пора поговорить, спросить мою недавнюю подругу, как и зачем она оказалась тут.

Пока я взвешивал и прикидывал, уместны ли такие вопросы, она вдруг сама мне все рассказала.

Ее звали Фланнери Джилман. Чистым и звонким голоском уроженки Западного побережья она сообщила мне, что изучает «нас» с того самого вечера, как я появился на сцене в роли рок-звезды – и мой великий план изобразить смертного музыканта повлек за собой смерти многих и многих наших собратьев. В тот вечер она собственными глазами видела вампиров, а потому не сомневалась более в их существовании. Она видела бойню на парковке – и даже соскребла потом с асфальта образцы: кусочки обгоревших и сочащихся кровью останков. Она подобрала и унесла в пластиковых пакетах обгоревшие вампирские кости, а также сделала сотни снимков того, чему ей выпало стать свидетельницей. Пять лет она провела, изучая и описывая собранные образцы. Труд ее – добрая тысяча страниц – должен был убедительно доказать наше существование, наголову разбив любое возражение, какое только могли бы выдвинуть ее коллеги-врачи. Она трудилась так упорно и одержимо, что довела себя до нервного срыва.

И чем же все закончилось? Полным крахом.

Хотя Фланнери поддерживала контакт, по меньшей мере, с двумя дюжинами других врачей, утверждавших, что видели вампиров и экспериментировали с их тканями – хотя она исследовала собранные ими образцы, читала и писала отзывы на их работы – все уважаемые медицинские ассоциации мира захлопнули перед ней двери.

Над ней смеялись, потешались, не давали ей денег на исследования, а под конец перестали пускать на съезды и конференции, сделав публичной мишенью острот для всех тех, кто подвергал ее остракизму и советовал «обратиться к психиатру».

– Они уничтожили меня, – спокойно призналась она. – Погубили. И не только меня – нас всех. Выбросили нас за борт вместе с теми, кто верит в древних астронавтов, магическую силу пирамид, эктоплазму и затерянную Атлантиду. Вытеснили в область безумных вебсайтов, слетов оккультистов и альтернативных семинаров, где нам внимали только фанатики, готовые поверить во что угодно, от столоверчения до снежного человека. Штат Калифорния отозвал мою лицензию практикующего врача. Семья от меня отвернулась. Я все равно что умерла.