Принц Галлии
Шрифт:
Рикард Иверо еще больше помрачнел и бросил на Филиппа воинственный взгляд.
А Маргарита раздосадовано закусила губу. Ей были крайне неприятны воспоминания об этом инциденте полуторагодичной давности, когда известный итальянский художник Беллини, расписывавший витражи собора Пречистой Девы в Памплоне, испросил у наваррского короля позволения запечатлеть черты его дочери в образе Божьей Матери, но получил категорический отказ. Мало того, в пылу праведного возмущения дон Александр воскликнул: «Не потерплю святотатства!» — и эта фраза, к большому огорчению принцессы, стала достоянием
Чувствуя, что молчание из неловкого становится невыносимым, Маргарита спросила:
— И вы согласны с моим отцом?
Этим вопросом она явно рассчитывала поставить Филиппа в затруднительное положение — но не тут-то было.
— О да, конечно, — сразу нашелся он. — При всем моем уважении к выдающемуся таланту маэстро Беллини, я тоже не уверен, что он смог бы изобразить вас во всей вашей красоте. А как ревностный христианин, его величество не мог допустить, чтобы в образе Пречистой Девы вы выглядели хуже, чем есть на самом деле. Именно это, я полагаю, имел в виду ваш отец, говоря о святотатстве.
И опять Маргарита растерялась. Как и прежде, она не могла решить, глумится ли он над ней, или же говорит от чистого сердца.
— А почему вы так уверены, что на портрете я выглядела бы хуже?
— Да потому, — отвечал Филипп, — что не родился еще художник, способный сравниться в мастерстве с Творцом, по чьей милости я имею честь восторженно лицезреть самое совершенное из Его творений.
Маргарита улыбнулась и покачала головой:
— Однако вы льстец!
— Вовсе нет. Я лишь говорю, что думаю. Меня, конечно, нельзя назвать беспристрастным в отношении вас — я, право же, просто очарован вами, — но даже самый беспристрастный человек вынужден будет признать… — Вдруг он умолк и беспомощно развел руками, будто натолкнувшись в своих рассуждениях на неожиданное препятствие.
— В чем дело? — поинтересовалась Маргарита. — Почему вы молчите?
— Должен вам сказать, сударыня, что беспристрастных в отношении вас людей на свете не существует.
— Как же так? Объясните, пожалуйста.
— Здесь и объяснять нечего, моя принцесса. Дело в том, что все мужчины при виде вас не помнят себя от восторга, а женщины зеленеют от зависти.
— Гм, это похоже на правду, — сказала польщенная Маргарита. — Только вот что. С вашим тезисом насчет мужчин я, пожалуй, согласна. Но женщины — неужели они все такие завистницы? Ведь если послушать вас, так получается, что у меня нет ни одной искренней подруги.
— Этого я не говорил. Далеко не всегда зависть идет рука об руку с недоброжелательностью. Можно питать к человеку самые дружеские, самые искренние и теплые чувства, но вместе с тем неосознанно преуменьшать его достоинства. Беспристрастность, хоть мало-мальски объективное отношение к вам со стороны женщин подразумевает превосходство, а мне — прошу великодушно простить мою ограниченность — явно не достает фантазии даже умозрительно представить себе женщину совершеннее вас.
Маргарита покраснела от удовольствия.
— Однако есть еще старики, дети, священнослужители… евнухи, наконец.
— В вашем присутствии, принцесса, старики молодеют, дети взрослеют, евнухи вспоминают, что когда-то были мужчинами, а священнослужители
«А он довольно мил, — подумала Маргарита. — Сначала угостил меня горькой пилюлей, а затем обильно сдобрил ее сладкой лестью».
— А вы очень милы и любезны, мой принц. Даже самые избитые комплименты в ваших устах приобретают какое-то особенное, неповторимое очарование. Но, кажется, мы слишком увлеклись обменом любезностей и заставляем ждать ваших друзей. Представьте мне их.
— Как вам угодно, сударыня. Надеюсь, графа д’Альбре вы еще не забыли?
— Разумеется, нет. Рада вас видеть, граф, — сказала принцесса, подавая Гастону руку для поцелуя.
— Эрнан де Шатофьер, граф Капсирский. Воевал на Святой Земле вместе с Филиппом-Августом Французским.
Маргарита приветливо кивнула.
— А впоследствии воевал против него в Байонне, — добавила она. — В вашем окружении, дорогой принц, я вижу лишь одного настоящего рыцаря — господина де Шатофьера — зато какого рыцаря! Премного наслышана о ваших подвигах, сударь. Говорят, вы чудом избежали плена… то бишь не чудом, а благодаря вашему невероятному мужеству и везению.
— Бесконечно милосердие Божие, моя принцесса, — скромно ответил Эрнан.
— Виконт де Бигор, — представил Филипп Симона.
— Уже виконт? А ваш батюшка, стало быть, граф? Очень мило… Да, кстати, как себя чувствует ваша жена? — спросила Маргарита, лукаво косясь на Филиппа.
Симон густо покраснел.
— Благодарю за участие, сударыня, — ответил он, глядя исподлобья на того же таки Филиппа. — Все в порядке.
Когда Филипп представил ей всех своих спутников (а таковых было больше десятка), Маргарита оперлась на его руку и сказала остальным:
— Прошу вас, господа, проходите, знакомьтесь с моими дамами. И смелее, не робейте, они у меня настоящие овечки, кроткие и застенчивые.
Филипп ухмыльнулся.
«Ну-ну! — подумал он. — Хороши овечки с томными и похотливыми глазами! Впрочем, и мои ребята не промах. Уж то-то они повеселятся!..»
Первым делом Маргарита познакомила Филиппа со своими кузинами Жоанной и Еленой. Ни с той, ни с другой у него содержательного разговора не вышло — Жоанна выглядела чем-то озабоченной, слушала невнимательно и отвечала невпопад, а возле княжны Иверо уже нарезал круги Гастон, и Филипп, как настоящий друг, решил не мешать ему, — так что вскорости они с Маргаритой подошли к шахматному столику.
— Надеюсь, мне нет нужды представлять вас друг другу, — сказала Маргарита.
Бланка улыбнулась ему своей обворожительной улыбкой и немного виновато произнесла:
— Если, конечно, кузен Филипп еще не забыл меня.
— Да разве можно забыть вас, кузина! — с пылом ответил он, бережно взял руку кастильской принцессы и, по своему обыкновению (но вопреки испанскому обычаю, предписывавшему целовать воздух над ладонью женщины, не касаясь кожи), нежно прижался к ней губами.
Тотчас же он заметил, как в глазах молодого человека, который сидел напротив Бланки, сверкнула молния, а на его красивое лицо набежала тень досады. Филипп испытующе посмотрел на юношу.