Принц драконов
Шрифт:
Ее самым большим мучением было отсутствие цвета. «Гонец Солнца», лишенный возможности видеть цвета… Абсурд. Впрочем, страх владел ею недолго. По прошествии нескольких дней она привыкла к духоте и жаре. Но ей не хватало ярких цветов. Она часто вспоминала их: не лица, не пейзажи, не небо, а сами цвета, желая только почувствовать их. Они были ее жизнью: фарадим воспринимал окружающий мир через цвета. Но без света ничего не выходило — у этих цветов не было плоти.
Она старалась экономить силы и редко вызывала Огонь. От него у Сьонед болели глаза, и в цветах пламени бушевало ее внутреннее
Визг петель заставил ее насторожиться еще до того, как в лицо ударил красно-золотой свет факела. Она прикрыла руками слезящиеся глаза.
— Благослови тебя Богиня, «Гонец Солнца», — насмешливо приветствовала ее Янте.
Сьонед вытерла слезы, опустила руки и открыла глаза. Но она еще не была готова встретить взгляд Янте.
— На, прикройся! — продолжала принцесса. — Ты просто ужасно выглядишь, моя дорогая. Так же, как Рохан… Оба вы слишком боитесь драната и ничего не едите. Это заметно. — Она засмеялась, и Сьонед с трудом сдержала желание уклониться, когда ей в лицо полетела одежда.
Наконец-то она смогла открыть глаза, не боясь боли. Сьонед смахнула последнюю слезу и посмотрела на принцессу. От улыбки Янте ее едва не стошнило.
— Ты бы с удовольствием убила меня, не так ли, Сьонед? Вот и Рохан тоже… Но вы оба слишком трусливы, чтобы осмелиться сделать это здесь, в крепости. Скажи мне, «Гонец Солнца», неужели ты так сильно любишь жизнь, что готова вынести все? Или твоя любовь к жизни все-таки сильнее ненависти? — Она снова засмеялась. — Нет, пожалуй, для тебя это слишком тонко. Ненависть заменяет все; Мой отец знал это всегда, а я поняла сию нехитрую истину только благодаря тебе и Рохану. Пожалуй, надо сказать вам спасибо! Ненависть
— вот единственно прочная вещь на свете. Ведь только благодаря ей ты выжила в этом мешке, не так ли?
Янте приблизилась еще на шаг; свет играл на ее распущенных волосах, на ее драгоценностях, на темно-красном платье.
— Но никто из вас не рискнет собственной жизнью ради того, чтобы излить свою ненависть на меня или моего отца. Очень умно с вашей стороны. Я довольна. Потому что сейчас речь идет не только о моей жизни. Женщина, родившая трех сыновей, прекрасно знает, когда внутри нее зарождается четвертый.
Сьонед пристально посмотрела на факел, который держала Янте. Она могла бы сделать это… вызвать высокий, жаркий Огонь, заставить пламя охватить тело принцессы и сжечь его — так же, как Ролстра сжег свою любовницу…
Янте выругалась и отдернула факел, однако было слишком поздно. Сьонед уже поймала искорку, которую мысленно могла бы превратить в пламя. Но она не убьет Янте. Пока. На ее лице еще не было ожогов, и она не держала в руках ребенка.
Свет трепетал, рождая странную игру теней. Лицо Янте показалось ей черным, словно обуглившимся.
— Когда я зачала своего младшего сына, то узнала об этом через семь дней,
— сказала она. — Но мне надо было окончательно удостовериться. Может, ты думаешь, что мне не поверят? Не надейся, Сьонед. Не будет никаких сомнений, что это ребенок Рохана. Да и кто осмелится сомневаться после того, как отец победит на юге,
Сьонед дождалась, когда принцесса повернулась к двери, а затем негромко сказала:
— Наслаждайся ненавистью, пока можешь, Янте, раз для тебя ненависть дороже жизни. И та и другая закончится, когда родится сын Рохана.
Спина Янте одеревенела, и принцесса застыла на месте. Сьонед довольно улыбнулась. Затем Янте стремительно вышла, оставив дверь открытой настежь.
Некоторое время Сьонед собиралась с силами. Затем она надела костюм для верховой езды, который ей дали, чтобы прикрыть наготу, а затем пошла по пустынному коридору. Пришлось преодолеть много ступеней, и несколько раз она останавливалась, в изнеможении приваливаясь к стене и ожидая, пока не пройдет головокружение. Наконец она добралась до комнаты, за окнами которой едва брезжил рассвет. Там ее ждал Рохан.
Даже при этом слабом свете бросались в глаза проступающие ребра и скулы, туго обтянутые кожей. Гордому принцу-дракону швырнули какое-то тряпье: брюки, сапоги и плащ, который он неловко перекинул через руку. Светлые волосы были влажными от пота, под глазами темнели синяки, а в самих глазах застыло такое горе, что у нее упало сердце.
Сьонед знала, что он почувствовал, взглянув на нее. Одежда висела на ней мешком, утренний свет падал на серую кожу и мертвенно-белые губы, плотно сжатые, чтобы не заплакать. Она видела, что Рохан пристально смотрит на нее, но страдает не из-за ее несчастий, а из-за его собственных.
— Я был с ней, — внезапно произнес он.
— Знаю. И она носит твоего сына, сделав то, что не удалось мне.
— Я должен был убить ее..
— Нет. — Но она не могла объяснить, почему. Для этого еще не настало время.
Он подошел и накинул на принцессу плащ, стараясь не прикасаться к ней.
— Мы можем идти… — Рохан, ты мой, — сказала она. — Мой. Он покачал головой, отодвинулся и шагнул к двери.
— Она никогда не смогла бы отнять тебя. Единственный, кому это по силам,
— ты сам… а я ни за что не откажусь от тебя и не позволю тебе уйти.
— А я не позволю подсунуть тебе испорченный товар, — резко ответил он.
— Значит, ты больше никогда не прикоснешься ко мне? Рохан круто обернулся, и новая мука вспыхнула в его глазах.
— Сьонед… нет…
Принцесса подождала, пока он не успокоится настолько, чтобы ясно понять ее слова. Тщательно взвесив силу его любви к ней и силу его ненависти к себе, она промолвила:
— Я потеряла счет тем, кто использовал меня. — Сьонед намеренно выбрала эти слова из-за их жестокости и недвусмысленности. Риск был страшный, но она слишком хорошо знала этого человека — разбитого, униженного, с растоптанной гордостью, и намеренно причинила ему еще одну страшную боль. Или это потрясение окончательно сломает Рохана, или вернет его ей.