Приманка
Шрифт:
Он поколебался немного, потом присоединился к ней. Каменная плита под его спиной была теплой, гладкой, успокаивающей. Облака пропали; небо над ними было бледно-голубое, звенящее.
— Ладно, — с намеренной резкостью бросил он, — говори!
Сначала она молчала и, как ему показалось, злилась, но потом она тихо произнесла:
— Мне столько нужно тебе сказать.
Он не стал ей приходить ей на выручку.
— Прежде всего я хочу быть уверена, что ты знаешь, как сильно ты нам небезразличен, и Эрику и мне, потому что это самое главное. Мы оба
— А в чем дело? Окку был слишком занят на кухне и не мог страховать Эрика со штангой?
— Эрик тебя любит. Ты к нему несправедлив.
— Ну конечно.
— Как я тебя люблю, Ноэль. Нет. Не так, как я. Но всё равно любит.
— Ладно, допустим, я верю, что Эрик меня любит. И что дальше?
— Ты нужен ему, Ноэль. У него сейчас тяжёлые времена и ему нужна твоя помощь, твоя поддержка.
— Это у него тяжёлые времена?!
Кажется, её удивила сила его реакции. Приподнявшись на локте, она с недоумением посмотрела на него. Ему отчаянно хотелось дотронуться до её волос, но он посчитал, что это будет похоже на заигрывание.
— Да. Это правда. Уж я-то должна знать, верно? Эрик очень расстроен этим ужасным делом. Ну, знаешь, тем что случилось с бедняжкой Ронди.
Алана в это верила. Ноэль видел по её глазам: то карим, то черным, то в крапинку, то даже отливающим синим в солнечных лучах — невинным, бесхитростным глазам. Она верила, что смерть Рэнди расстроила Эрика.
— Ладно. Значит, он расстроен. Что ещё?
— Больше ничего. Эрику нужно, чтобы ты был сейчас рядом. Он хочет, чтобы ты был рядом. Я знаю, что вы не всегда сходитесь во мнениях, но попытайся…
— Это гораздо серьёзней, чем разница во мнениях. Одна из причин, по которой я не приезжал в его дом, заключается в том, что сейчас я сильнее, чем когда-либо прежде, чувствую, насколько фальшиво мое положение там.
Она озадаченно смотрела на него, и он немедленно подумал, не были ли эти слова самой страшной ошибкой. Он все равно попытался объяснить.
— Я не могу жить за его счёт, жить с ним и не могу ответить на его интерес, увлечение или что он там ко мне чувствует. Не могу. Эрик меня не привлекает. Не заводит. Всё с точностью до наоборот.
— Нет. Нет. Ты неправ. Я видела вас вместе. Вы как факир и кобра. Иногда факир он, иногда ты. Это все замечают. У вас сильное и необычное влечение, и ты поступаешь глупо и неправильно, пытаясь его отрицать.
— Ну а я этого не вижу.
Ноэль подумал, не рассказывал ли ей Эрик о той ночи, когда Ноэль увел «мерседес» и потом они дрались в гараже. Вполне возможно.
— Значит, ты просто решил этого не видеть, — заявила она. — Это влечение существует. Я думаю, сейчас ты просто немного растерян, и…
— Ты этим объясняла Эрику мои попытки ухаживать за тобой?
— Не превращай это в дурную шутку, Ноэль. Ты в самом деле немного растерян. Ты сам не знаешь, кто ты такой или кем хочешь быть.
— Хорошо, Алана, ты выиграла. Я растерян. Несколько дней назад я занимался любовью женщиной, и хотя она совершенно завелась,
— В «Le Pissoir»?
— Да, в задней комнате. Тогда я по-настоящему отпустил все тормоза. Я делал с полными незнакомцами такое, чего, я думал, я никогда не сделаю. О чём я, кажется, даже не слышал. Это не вызвало у меня отвращения. Это не показалось мне ужасным или неправильным. Но и особенного удовольствия не принесло. И если бы не наркотики и не общая атмосфера, сомневаюсь, что меня бы всё это вообще заинтересовало. Ну вот и скажи мне, что вообще такого в сексе? Немного удовольствия, куча усилий — и ради чего?
— Если ты действительно так думаешь, тебе надо прекратить.
— Прекратить что?
— Заниматься сексом. Вообще. С мужчинами, с женщинами. Просто прекратить на какое-то время и не думать об этом.
— Но это не решит проблемы.
— Fou! — она легко похлопала его по щеке. — Ты же только что сам сказал мне, что не знаешь, как её решить. Или нет? Секс не настолько важен. Займись чем-нибудь другим.
За три дня яростных размышлений, прошедшие с тех пор, как он проснулся на усыпанном опилками полу задней комнаты клуба, эта мысль ни разу не приходила ему в голову. Алана повторила свои слова, и он снова был вынужден восхититься ясностью её головы.
— Отложи всё, — говорила она, — сейчас есть и более важные вещи: ты сам, я, Эрик, возможность стать друзьями. Это же очень важно, разве нет? Ты всё время хочешь поцеловать меня, заняться со мной любовью. Почему бы сначала не стать мне другом? И Эрику тоже. Сейчас ему как никогда нужны друзья. И тебе тоже, Ноэль.
Последнее замечание разозлило его. Ему захотелось схватить её и сказать, что она говорит ерунду, полную жизнерадостную ерунду. Но предложенное Аланой простое решение разрубило его смятение, как меч Александра — гордиев узел.
Должно быть, Алана понимала, что происходит у него в голове; она смотрела на него так, словно одной её красоты и сочувствия должно было хватить, чтобы он пришёл к правильным выводам.
— Никакого секса на ближайшее время, — повторил он. — И я не буду пытаться тебя поцеловать.
— Тебе станет от этого лучше. Поверь мне.
— Может быть.
— Станет-станет.
Она села и спрыгнула с камня.
— Ну вот! Идём обедать. А потом поедем к Эрику и скажем ему.
— Что скажем? — опасливо уточнил Ноэль.
— Что ты вернешься домой. Что мы все вместе поедем в Хэмптонс, ему сейчас это очень нужно. И что мы все будем друзьями. Давай, ленивец. Вставай.
Глядя на неё по дороге, пока они, держась за руки, шли через парк, Ноэль думал, как она воспримет новость о том, каким чудовищем оказался Эрик, когда правда выйдет наружу — а это непременно произойдет. Он знал, что её это просто убьет. Его единственным утешением была мысль, что он сам будет рядом — как друг и возможный любовник. Он будет нужен ей, она захочет, чтобы он был рядом, помог ей справиться с шоком.