Прилив
Шрифт:
Лицо Мэри Эллен едва светилось за густой завесой волос.
— До чего же глупые взаимоотношения, — сказала она.
— Ты имеешь в виду наши?
— Мы женаты уже двенадцать лет. А жили вместе всего-то два года.
Впервые за Бог знает сколько лет мы поехали куда-то втроем. Почему?
Вино придало мне излишней самоуверенности.
— Хочешь, изменим все?
Мэри Эллен коснулась моей руки своими отлично отманикюренными ногтями.
— Нет, — сказала она. — Из-за Фрэнки, так ведь?
— Из-за Фрэнки, — подтвердил
Да, так оно и было. Фрэнки жила меж нами, укрепляя нашу любовь. Если бы мы стали парой, совершающей яхтенные прогулки, то укреплять оставалось бы разве что неприязнь. Но каждый из нас жил своей жизнью, смиряясь с отсутствием другого. Воспитание Фрэнки, вероятно, не было традиционным, но, кажется, и не повредило ей.
Мэри Эллен так сжала мою руку, что я ощутил обручальное кольцо, которое купил ей в Арубе, с дешевым изумрудом, размером с таблетку, ныне окруженным бриллиантами.
— Должны ли мы что-нибудь менять? — сказала она.
Лицо Мэри Эллен, освещенное луной, было совсем рядом. Я поцеловал ее в губы. Она нежно ответила на поцелуй. Мгновение мы были так близки, как когда-то в Венесуэле.
— Идем.
Мэри Эллен встала, прихватив бутылку за горлышко. Я последовал за ней в ее комнату. Зашуршала, спадая на пол, одежда. В сетку, натянутую на окно, бились мотыльки.
На следующее утро, когда мы, обнявшись, нежились в постели в жарких лучах солнца, пробивавшихся сквозь шторы, зазвонил телефон. Вызывал офис Мэри Эллен. Полчаса спустя она уже была на пути в Лондон. Все осталось по-прежнему.
Я допил первую банку пива и, не отрывая глаз от обоев, приступил ко второй. Спрашивал себя, не спуститься ли мне в бар отеля в поисках новых сведений и действий. Внутренняя борьба была в самом разгаре, когда зазвонил телефон. Я схватил трубку. Сердце колотилось слишком сильно.
— Эй! — сказал голос в трубке. Он принадлежал капитану Калликратидису. — Я не прочь поговорить с вами.
— О чем?
— Об освобождении меня от ответственности.
Я с облегчением вздохнул.
— Сейчас?
— Да нет. Я сосну. Завтра утром в семь, идет?
— Идет.
— Спокойной ночи, — сказал Калликратидис.
Теперь, когда мы были по одну сторону, он соблюдал тонкости этикета.
Этой ночью мой сон был крепок. В шесть часов утра я поднялся с кровати, принял душ и — в завтраке мне было отказано — вскочил в такси.
Стояло чудесное голубое утро. Благодаря ему даже Кардифф выглядел многообещающе. В такое утро легко было поверить, что Спиро Калликратидис разгласит информацию на «Трэнспортс Дренек» и «Данби Фрейт» и мы получим полномочия и предписания, которые позволят нам выявить подкупленных инспекторов и нечестные верфи, скатать весь этот грязный ковер и вывалить его на покрытые шелком колени господина Артура Креспи.
Груды угля отсвечивали на солнце синью, а металлический лом горел пурпуром, как императорская мантия. Мы въехали в портовые ворота.
— Черт побери! — воскликнул таксист. —
Территория перед нами представляла собой тусклое осушенное прибрежное болото, окруженное вышками и силосными башнями. Верхние конструкции судов торчали из портового бассейна, блистая на низком солнце, словно драгоценности. Над одним из судов чистую утреннюю голубизну неба запятнали клубы дыма. Это был «Милгон Свон».
— Скорей! — сказал я, словно каркнул.
Машина рванула вперед.
Дым поднимался над той частью судна, где расположены каюты. На набережной, весело мигая синими проблесковыми огнями, стояли две пожарные машины. С двух вытянутых лестниц поливали водой надстройку судна. Я вышел из такси. В воздухе резко пахло горящей краской, нефтью, резиной, раскаленным металлом.
Двое из экипажа неподвижно стояли и наблюдали.
— Что случилось? — спросил я.
— Каюты взлетели на воздух, — сказал один. Он был лыс и, похоже, вовсе не обеспокоен тем, что его судно горит.
— Где начался пожар?
— В капитанской каюте. У этого слабоумного, мертвецки пьяного артиста. А вам-то зачем знать? — посмотрел он на меня.
Я изобразил на своем растерянном лице вымученную улыбку.
— Все любят смотреть на огонь, — сказал я и отошел.
Дым рассеивался, оставляя над окнами черные как бы надбровные дуги. Пожарные спустились с лестниц. Два человека в дыхательных аппаратах и неуклюжих тяжелых ботинках взобрались на палубу и исчезли в дверях.
— Там есть кто-нибудь? — спросил я пожарного.
Он тяжело повернулся. Под его глазами виднелись темные мешки.
Я знал ответ еще до того, как он заговорил.
— Капитан.
— У него есть шансы?
Пожарный перевел взгляд на клубы дыма, ползущие из окон позади капитанского мостика.
— Не такие большие, — сказал он. — Вовсе не такие большие. Вы журналист?
Я достал из бумажника свою карточку. Это Джастин сочинил ее для меня. Завитушек на ней было больше, чем на двадцатифунтовой банкноте. Карточка гласила: «Господин Сэвидж. Специальный следователь компании „Ллойд“. Лондон». Документ был фиктивным, но производил впечатление на таких людей, словно пожар.
— Там только он один?
— Только капитан.
Мы ждали. Дым становился все менее густым и наконец иссяк. Слышалось потрескивание радио. Машина «скорой помощи», стоявшая возле пожарных автомобилей, распахнула свои задние дверцы. На палубе показались люди в дыхательных аппаратах. Они несли носилки, на которых лежало нечто, прикрытое одеялом. Почувствовался запах как бы топленого сала и сгоревшей одежды.
— Вот он, — сказал пожарный. — Бедняга.
Врач «скорой помощи» протрусил к носилкам и принял эстафету от пожарных. Один из них, в дыхательном аппарате, стянул свою маску, шатаясь, подошел к кромке набережной и склонился над полоской воды меж парапетом и бортом судна: его вырвало. Напарник был уже без маски.