Прииск в тайге
Шрифт:
Никита живо вскочил, поймал на лету руку отца и так сдавил, что Гаврила взвыл от боли.
— Будет, тятя, — глядя в глаза родителю, сказал парень. — Я свое сполна получил, остальное сверх меры пошло бы.
Старый Плетнев открыл рот, да так, ничего не сказав, и остался стоять. А Никита, натянув рубаху, пошел вверх по ручью. Вернулся вечером и как ни в чем не бывало попросил есть. С отцом заговорил без обиды, даже смеялся. А ночью стонал и скрипел зубами: спина после порки вспухла. Отцовская наука пошла впрок: Никита перестал бегать на
Потом пришло горе — умерла Настя. Отец и сын, собрав пожитки, вернулись в Зареченск. Поселились у брата Насти Степана Дорофеевича Ваганова, тоже старателя. Степан принял родственников не очень приветливо. Был он высок и худощав, с копной рыжих волос и желтым, тронутым оспой лицом. Так и звали его на прииске: Рябой Степан, а чаще — просто Рябой.
— Натаскались по тайге-то? — не то сочувственно, не то насмешливо спросил он, разглядывая жалкий скарб Плетневых. — Не было, значит, фарту?
Гаврила помолчал, вздохнул и, будто извиняясь, отвечал:
— Не было… Поживу до весны у тебя. А там, может, и свой угол заведу.
— Живи, места не проживешь. А Никиту куда? Парень здоровый, тоже лишнюю копейку заробит. Да и женить бы его пора.
— Что ты, Степан, — испугался Гаврила, — какая ему женитьба. Дите еще малое, неразумное. Он и девок-то не видал.
— А чего их разглядывать? Все одинаковы. Руби только дерево по топору. Женить надо его, женить. Тебе же легче, какой дом без бабы?
Никита слушал насупившись. Работы он не боится, а при чем здесь женитьба? Выдумает же дядя.
Отец и сын нанялись в песковозы. Осенью Гаврила простудился и слег. Понял: больше не встать. Умирал старик ночью. У его постели собрались Никита, Степан с женой Глашей, старшая дочка Вагановых Феня. Пришел лекарь — добродушный старик-немец, розовый, кругленький, звали его Оскар Миллер, но в Зареченске все величали Осипом Ивановичем. Старатели уважали его: в любое время он шел к больному, богатому или бедному, от платы часто отказывался.
Миллер вошел в избу словно вкатился. Снял старенькую шубу с облезлым воротником, подышал на озябшие пальцы и взял руку старика. Из заднего кармана брюк вытащил белоснежный платок, вытер им пот на лбу больного. Несколько минут лекарь смотрел на Гаврилу, потом вздохнул и, окинув взглядом встревоженные лица родственников, тихо, но твердо сказал:
— Я не сумель помогайт. Нушен пастор, а не токтор.
Через две недели после похорон Степан спросил Никиту:
— Как жить думаешь, племянник?
— А и сам не знаю как, дядя Степан.
Ваганов не спеша вытянул за шнурок расшитый кисет, не торопясь свернул цигарку, закурил. Как всегда с первых затяжек зашелся хриплым кашлем. Прокашлявшись, посмотрел на молодого Плетнева.
— К делу пора приучаться. Песок возить — тоже, конечно, работа, только на этом далеко не ускачешь. Женишься, детишки пойдут. А чем кормить станешь? То-то. Насмотрелся, поди, на мое житье? Вот и тебя ждет такое, — и
Никита удивленно вскинул густые брови. Ваганов наклонился к нему.
— По весне в такое место пойду, что, бог даст, с пустыми руками не вернусь. Давно разведал. Ты мне не чужой. Еще Филата с Никанором возьмем да Соловья. Мужики работящие.
Степан отодвинулся и снова задымил цигаркой.
— Как думаешь?
— Я что же, дядя, не против.
— Ладно, коли так. О чем говорили сейчас — никому ни слова.
Ваганов поднялся, похлопал Никиту по широкой спине.
— Я теперь тебе вместо отца. Потому слушай меня во всем.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Когда в низины ринулись первые вешние ручьи, Степан стал собираться в тайгу. Было еще холодно, кое-где лежал снег, большие лужи ночами покрывались толстой коркой льда.
Вечером пришли Филат Каргаполов, Никанор Чупин и знаменитый зареченский певец Василий Топорков, прозванный Соловьем.
Каргаполов — старик с длинной седой бородой и живыми умными глазами. Несмотря на свои шестьдесят четыре года, был он крепок, ходил не согнувшись, имел редкостную силу: шутя гнул подковы, пудовыми гирями играл, как мячиками. Опытный старатель, он не раз находил золото, но деньги у него не держались. Разбогатев, быстро спускал нажитое и опять отправлялся в тайгу.
— Не люблю скопидомов, — говаривал Филат. — Никогда им не был и быть не желаю. Деньги — дело наживное. Для чего их копить, коли не пользоваться?
Если фартило, Каргаполов покупал себе и домочадцам новую одежду, разную утварь, а на оставшиеся начинал гулять. Приходи тогда любой к Филату, никому не откажет, напоит и накормит.
— Детям бы приберег, непутевый, — укоряли его. — Дочери уже заневестились и парнишка подрастает.
— Еще чего, — хмурился старик. — Я детей не обижаю, а на готовое пусть не надеются. Мои-то родители, не тем будь помянуты, мне одну рубаху оставили, и ту в заплатах. Сам учился наживать. Пусть и они так. А дочерей моих нечего трогать. И лицом удались, и руки у них золотые, и характеру доброго. Найдется хороший человек — бери как есть, а нет — и не надо.
Никанор Чупин — красивый мужик, — с Вагановым сошелся случайно: Степан подобрал его на улице пьяного и избитого до полусмерти отчаянными приисковыми парнями. Не могли парни простить Никанору, что он пришелся по сердцу зареченским девчатам.
Василий Топорков, или Соловей, был родом с Волги. Там у него осталась семья. Прослышав, что на Урале золото гребут лопатами, Василий приехал в надежде разбогатеть. Шел ему сороковой год, а казался он много старше. Но когда Топорков пел, лицо светлело, глаза лучились, морщины разглаживались. Летом Василий работал со старателями, а зимой жил у знакомых, был неизменным гостем на всех свадьбах и других празднествах.