Приговор
Шрифт:
— Я-ма-да…
— Да ну? А может, хватит дурака валять?
Тут расслабленно вытянувшееся тело Оды дёрнулось — совсем как лягушка, сквозь которую пропустили ток на практических занятиях по биологии, — и снова изогнулось дугой. Всем периферическим нервам был дан приказ двигаться, и, когда он дошёл до мышц, они, ещё не поняв, как следует на него реагировать, начали беспорядочное, бессмысленное, то есть конвульсивное движение. Маленький комок плоти затрясся, забился в корчах, готовый распасться на куски.
— Доктор, это не опасно для его жизни? — спросил Ямадзаки, с упрёком глядя на стоящего со скрещёнными руками Тикаки.
— Ничего, он устанет, и всё прекратится само собой.
— Устанет? — Похоже, старику понравилось это слово, во всяком случае, он повторил его с явным удовольствием. — Значит, устанет… Действительно, как тут не устать. Он что, нарочно всё это вытворяет?
— Нарочно такое с собой не сотворишь. Он ничего
Ота сильно ударился головой о ножку кровати.
— Ой! — Ямадзаки, резко нагнувшись, отодвинул тело от ножки. — У него кровь пошла. Чуть-чуть.
— Ничего. Скоро он придёт в себя, но потом всё может повториться. Вам с ним будет нелегко, поэтому лучше вколоть ему транквилизатор, чтобы предупредить новый приступ. — И Тикаки велел принести ампулу амитала натрия.
Судороги прекратились, теперь Ота валялся на полу мокрой тряпкой. Человек, который, не выдержав постоянных душевных мук, перестал быть человеком. Может быть, причиной его страданий действительно был страх смерти, как указывал Сёити Аихара. «Мы боимся не того, что нас вздёрнут на виселицу. Страшно другое — не знать, когда именно тебя убьют». «Ну помогите мне, доктор. Я больше не могу. Ну сколько можно терпеть. Ну, доктор, помогите же мне. Не могу больше. Мне плохо… А-а-а-а…» Тёскэ Ота не сумел быть приговорённым к смертной казни и одновременно человеком, его рассудок не справился с этой ситуацией, в результате — истерический припадок, после которого он превратился в грязную мокрую тряпку. Вот бедняга, думал о нём Тикаки. Одновременно ему пришло в голову, что, окажись он на месте Оты, с ним, возможно, произошло бы то же самое. Что же это такое — страх смерти? Ота говорил, что страшна не столько сама казнь, сколько её ожидание. Но Итимацу Сунада, который вроде бы совершенно не боялся смерти, неожиданно для всех стал буянить именно в тот момент, когда увидел перед собой эшафот. Говорят, он кричал: «Не хочу умирать. Прекратите!», в конце концов пришлось вызвать конвоиров, и они силой сбросили этого довольно-таки крупного человека вниз. Не выдержал и Карасава. Революционер, убивший тринадцать своих товарищей, не смог побороть страха перед собственной смертью. Вот только правомерно ли сводить всё к банальному «страху смерти»? В конце концов, страх смерти знаком всем, и мне в том числе. Смерть — единственное, что точно известно о будущем любого человека. Всё остальное может случиться, а может и не случиться, и только о смерти известно абсолютно точно — она придёт. Неизвестно одно — когда именно. Никого не извещают заранее — мол, вы умрёте завтра в таком-то часу. По утверждению Аихары обычный человек воспринимает смерть как «далёкое и неопределённое будущее, не вызывающее никаких эмоций», тогда как для приговорённого к смерти она является «близким, чувственно окрашенным будущим». Всё это правильно, но Аихара не учитывает одного обстоятельства. О смерти и извещают только тех, кто, будучи приговорённым к смертной казни, находится в искусственно созданной среде. Человека, живущего в естественных условиях, никто о смерти не предупреждает. Бог — тут в голове Тикаки нарисовался смутно обобщённый образ вселенской гармонии — посылает её к человеку без всякого предупреждения. Это исключительное право присвоил себе человек, именно он изобрёл весьма своеобразный способ убийства, который мы называем — смертный приговор. Тикаки подумал о Кусумото. Наверное, ему уже зачитали официальный указ. Интересно, что ощущает теперь автор «Ночных мыслей», этот человек в очках без оправы, похожий на банковского служащего? Как воспринял он страшное предуведомление?
Появился Ямадзаки с ампулой амитала натрия и шприцем. Он привёл санитара, который переложил Оту на кровать и сменил на нём пропотевшую насквозь ночную рубаху. У Оты было щуплое, тонкое тело подростка. Он больше не реагировал на обращённые к нему слова, только молча скрипел зубами. Потом начал постанывать, по ногам и рукам пробежала мелкая, словно рябь на воде, дрожь. Предчувствуя новый приступ, Тикаки быстро сделал укол.
Оконное стекло жалобно скрипело под сильными порывами ветра, казалось, ещё немного — и оно треснет. Огромная чёрная сакура сгибалась почти до самой земли и тут же распрямлялась, содрогаясь всей кроной. Крыша больничного корпуса и внутренний дворик поблёскивали, словно только что нарисованные чёрной тушью.
Главный врач Титибу сидел за столом, перед ним стояла чашка с холодным чаем, он прихлёбывал из неё маленькими глотками, будто это был кипяток. Глаза беспокойно перебегали с бумаг на телефон, с телефона на Тикаки, с Тикаки на пейзаж за окном.
Тикаки встречался с главврачом
— Ну вот. — Главврач наконец оторвался от стола и, широко улыбаясь, плюхнулся на диван рядом с Тикаки, будто только и ждал этого момента. Потерев руки, он сложил их на толстом животе. Тикаки обрадовался, что наконец может сказать о Боку то, что осталось недосказанным, но не знал, с чего начать.
— Видите ли, состояние Боку… — наконец промямлил он.
— Но вы ведь только что мне докладывали о нём. — Главврач поднял брови, отчего морщины на его лбу и щёлочки глаз образовали две одинаковые параллельные линии.
— Мне кажется, что необходимо хирургическое вмешательство. Может, стоит написать в заключении, что, если у него возобновится кровотечение, велика вероятность летального исхода?
— Ну, они наверняка и сами это поймут…
— И всё же… Ещё эти спастические сокращения пищевода психогенного происхождения… Боюсь, им нелегко придётся…
— Но мы не можем написать этого в заключении. Это же самая обычная многопрофильная больница, психиатрического отделения у них нет, и, если мы укажем, что у него имеются признаки психического заболевания, они его не возьмут…
— Но мне было бы неприятно…
— Доктор Тикаки, — Главврач неловко покрутил толстой шеей, пошуршав накрахмаленным воротничком халата, — вопрос о Боку решён окончательно. Мы сделали всё, что могли. Я понимаю, что вам это стоило колоссальных усилий, но так или иначе мы не дали ему умереть, и таким образом выполнили свой долг. Отныне о нём будут заботиться другие.
И словно предвидя возражения Тикаки, главврач продолжил:
— В тюрьме всегда так — встряска за встряской, нравится это вам или нет. Есть хорошее правило — дело сделано — и ладно, забудь о нём. Иначе не выдержать. В нашем мире нет ничего, что кончалось бы само по себе, вся хитрость в том, чтобы уметь самому ставить точку и больше к этому не возвращаться.
Тикаки, вздохнув, опустил глаза. Им вдруг овладела знакомая апатия и безразличие ко всему на свете. Правда, в данном случае его просто загнали в угол. За апатией стояло, во-первых, бессилие, вызванное сознанием, что ты ничего не можешь довести до конца, а во-вторых — раздражение, невольно возникающее при мысли, что, как бы усердно ты ни работал, выполнить свой врачебный долг тебе не удастся. Нет в нём деловитости, свойственной главврачу Титибу, — умения тут же забывать о том, что уже сделано. Когда в субботу вечером они с Тидзуру сидели в баре на Синдзюку, он долго и нудно рассказывал ей о том, что произошло днём на семинаре по криминологии, какой диагноз у Такэо Кусумото, как проходила дискуссия со студентами, так что в конце концов она не выдержала: «Слушай, неужели нельзя поговорить о чём-нибудь более приятном? Хотя бы на время забудь о работе».
— Ничего не могу с собой поделать, — горько усмехнулся он в ответ на её упрёки. — Знаешь, тюрьма такое место… Ты и вообразить не можешь… Всё, что там происходит, вызывает только отрицательные эмоции, и это действует угнетающе.
— И тем не менее, — Её раскрасневшееся от выпитого лицо осветилось улыбкой, — ты ведь сам ввязался в перепалку со студентами, доказывая им, что, раз в тюрьме есть больные, нуждающиеся в помощи, там не обойтись и без врачей.
— Так-то это так… — Поставив на стойку бокал виски с водой, он придвинулся к ней, — но какие больные? Ведь в некоторых случаях лечить их совершенно бессмысленно. Взять хотя бы психозы, которые развиваются у приговорённых к смертной казни. Да, я должен их лечить, но что толку? Всё сводится к тому, чтобы отправлять их на эшафот в относительно спокойном состоянии. Вчера я осматривал одну заключённую из женской зоны, молодую женщину. Её привлекли к судебной ответственности за попытку расширенного самоубийства — она убила сначала своих детей, потом хотела покончить с собой. Момент убийства детей полностью выпал из её памяти — то есть мы имеем дело с амнезией, возникшей в результате острого реактивного психоза. Вылечить её — значит в конечном итоге заставить вспомнить, как она убивала собственных детей. Но я психиатр, и у меня нет иного выхода. Я погрузил её в гипнотический сон, во время которого она восстановила в памяти момент убийства. Не исключено, что именно поэтому она и покончила с собой.