Приговор

Кага Отохико

В тот день я до вечера провалялся в постели, с волнением ожидая звонка от Мино. Наверняка она вне себя от ярости. Всю ночь мы провели в одной постели, но я не домогался её, а потом ушёл, не сказав ни слова, — то есть повёл себя как последний хам. К тому же она, наверное, беспокоится, думает, я рассердился на то, что она не позволила себя целовать, конечно же, она не выдержит и сейчас позвонит… В моём отяжелевшем, омрачённом похмельем мозгу копошились самые невероятные предположения, я ни на миг не мог заснуть и очень страдал. Просто смешно! Такая смелая, а испугалась какой-то заразы! Да она ведь просто пышет здоровьем, ей всё нипочём: может целыми днями играть на рояле, всегда первая доплывает из Хаямы в Камакуру, да что там, у неё и голова ни разу в жизни не болела! Уж ей-то бояться чахотки! Но как трогательно, что она мне в этом призналась! Но Мино всё не звонила, и мой мозг, изнемогший от жуткой боли, скукожился внутри черепной коробки и работал исключительно в пессимистическом ключе. Я не сказал ей о туберкулёзе, потому что не доверял ей, боялся, что, узнав о моей болезни, она бросит меня. Я не был с ней вполне откровенным, а значит,

недостаточно сильно её любил. Конечно же, я бы предпочёл, чтобы она так ничего и не узнала, но не было ли само это желание предательством по отношению к ней? Предатель, мерзкий предатель. Я не мог простить себе этого, проклинал себя и острую пульсирующую боль в голове воспринимал как заслуженное наказание. Тем не менее в какой-то момент я всё-таки уснул, а проснувшись, обнаружил, что уже смерклось. В тёмной комнате было холодно, стараясь согреться, я сжался, обхватив себя за плечи руками, но всё равно дрожал. В поле моего зрения с трудом умещалась тёмная гора. Она мерцала огнями, словно тоже дрожа от холода, склоны были изрезаны ступенями, на которых размещался сильно разросшийся за последние несколько лет посёлок. Раздался скрежет поворачиваемого замке ключа. Очевидно, вернулась мать. Внезапно где-то на дне души вспыхнуло жаркое пламя. «Спокойно», — сказал я сам себе и поднял глаза. Головная боль утихла, и спускался по лестнице я довольно уверенно. Зайдя в ванную, сунул голову под холодную воду, потом умылся. Увидев в зеркале своё заросшее щетиной лицо, побрился. В гостиной возилась мать. Ярость сжигала меня изнутри, я задыхался. Пригладив волосы, выпил подряд два стакана воды. Снова сказал себе: «Спокойно!» — и пошёл в гостиную. Мать, уже успевшая переодеться, стояла перед столиком, пытаясь завязать на спине тесёмки фартука. «Надо поговорить!» — Мой голос прозвучал слишком резко.

Мать отпустила тесёмки. Фартук повис на ней, словно юбка. На круглом лице испуганно распахнулись глаза, лоб покрылся морщинами.

— Зачем ты сказала Мино, что я болен?

— Потому что она меня спросила.

— Разве не ты сама ей позвонила и всё рассказала?

— Нет, конечно. Это она мне позвонила. Сказала, что в последнее время совсем с тобой не видится, и спросила, как ты поживаешь. Вот я ей и рассказала.

— Незачем было рассказывать. Никто тебя не просил.

— Да? Я как-то не подумала.

Мать завязала наконец тесёмки, щипцами собрала в кучку догоревшие угли и передвинула таганок.

— А что, что-то случилось?

— Не валяй дурака! — грубо сказал я. — Ты сделала это нарочно, ты с самого начала пыталась нас рассорить.

— Значит, всё-таки что-то случилось?

— Да, случилось. Ещё как случилось! Мино теперь не хочет меня видеть. И это всё твоих рук дело. Можешь радоваться! Да. Я решил расстаться с Мино. Зато буду теперь гулять напропалую. Давай, раскошеливайся.

— Что ты несёшь!

— Я не шучу. Гони денежки!

— Нет у меня никаких денег. Я тебе совсем недавно давала на лекарства. Больше ничего нет. В конце года и в январе было много расходов.

— Ладно, сам найду. — И я пошёл во флигель, который занимала мать. Снял со шкафа портативный сейф. Я столько раз таскал у неё деньги, что мать, наученная горьким опытом, завела прочный сейф с цифровым кодом. Я наобум повертел кодовый замок, но сейф не открывался. Решив взломать его, я снял с полки коробку с плотницкими инструментами, Я колотил сейф молотком, пытался вскрыть концом гаечного ключа, но он не поддавался. Я шваркнул его о камень, на котором оставляли обувь. На крышке появилась вмятина.

— Перестань! — Мать схватила меня за руку, но я изо всех сил оттолкнул её. Не удержавшись на ногах, она отлетела в коридор и упала, ударившись головой о столб.

— Давай, открывай!

— Нет!

— Тогда я его взломаю!

— Куда тебе!

Пока мы так препирались, я мучительно пытался взломать сейф, потом, поняв, что мне это не удастся, набросился на мать. Она попыталась скрыться от меня в гостиной, но я настиг её и стал выкручивать ей руки. «Больно, больно, да бо-о-льно же!» — завопила она, и тут у меня что-то вдруг оборвалось внутри, перед глазами отчётливо возникла сцена, которую я так часто видел в детстве. Я вёл себя так же, как Икуо. Помню, в тот миг меня охватила жгучая ненависть к самому себе. Я разжал руки, и мать успела выскользнуть и забиться куда-то в угол. Но в следующий миг меня переполнила радость. Она возникла откуда-то из самых недр моего существа, и все ощущения удивительным образом обострились, совсем как тогда, когда я летел вниз со скалы. Комната и все предметы вокруг увиделись вдруг с необыкновенной чёткостью. Женщина в углу уже не была моей матерью, так, какая-то незнакомая старуха по имени Мидори Кусумото. От матери не укрылась эта внезапная перемена, и она громко закричала, когда я набросился на неё. Выдернув одной рукой ящик из стола, я нашарил в нём пояс и принялся её связывать. Прежде всего я связал ей за спиной руки. Затем — ноги в лодыжках и коленях, после чего соединил верёвкой ноги и руки. Делал всё точно так же, как делал в своё время Икуо, даже поправил задравшийся подол и подтянул воротник, чтобы было поаккуратнее. После того как я её связал, она перестала вопить и биться, прижалась лицом к циновке и замерла, словно насекомое, притворяющееся мёртвым. «Говори код немедленно!» — потребовал я. Она молчала, тогда я просунул гаечный ключ под пояс, который стягивал её запястья, и стал изо всех сил крутить его. От боли она начала вопить, и её вопли словно подстёгивали меня. В конце концов она скороговоркой произнесла номер. Открыв сейф, я вынул из него всю наличность (помнится, там было всего сто тысяч йен). Печатку найти не удалось, поэтому банковские чеки и ценные бумаги я оставил на месте, удивившись, что депозит составлял больше двух миллионов йен. «Да ты у нас, оказывается, богачка!» — сказал я и поднялся на второй этаж. Сложил в чемодан одежду, книги и кости для маджонга. Отобрал нужные мне учебники и тетради. Покончив со сборами, спустился вниз и увидел, что матери удалось развязать узлы на запястьях и теперь она пытается высвободить ноги. «Ты куда?» — спросила она. Я молча обулся. Последнее, что я услышал было:

— Не будь дураком. А то подорвёшь своё здоровье окончательно.

5

Ясима

оказался дома. Увидев меня, он спросил: «Куда это ты собрался?» «Ушёл из дома», — объяснил я. Оставил у него вещи, и мы поехали на Симбаси в бар «Траумерай». В одиннадцать часов, сразу же после закрытия бара, хозяйка ушла домой, а мы, прихватив оставленного сторожить бар Фукуду, двинули в Ёсивару. От остановки «Больница Ёсивара» дошли пешком до ворот весёлого квартала и прямиком направились в заведение напротив синтоистского храма, где Ясима был завсегдатаем. Нас провели на второй этаж, хозяйка принесла чай, и мы стали договариваться, причём Ясима и Фукуда, попросив своих постоянных девиц, тут же исчезли. В их присутствии я изображал человека бывалого, но на самом деле был в таком месте впервые и не имел никакого представления о том, как надо себя вести. В конце концов сухо сказал: «Мне бы какую помоложе и пофигуристее», и меня провели в отдельную комнату. Там не было ничего, кроме невысокого шкафчика, зеркального столика и хибати, всё очень дешёвое, только красная накидка на шкафчике придавала комнате кокетливый вид. На постели лежали рядом две подушки, но сама постель была узковата для двоих. Женщина оказалась не такой уж и фигуристой, скорее мелковатой и тщедушной. «Что-нибудь желаете?» — спросила она усталым хрипловатым голосом. «Да, тебя», — ответил я и сразу же обнял её. У неё были очень милые ямочки на щеках. Я впился поцелуем в её губы, и она простодушно ответила мне. И грудь, и руки у неё были гораздо меньше, чем у Мино, она невольно напомнила мне Кикуно, и я потерял голову от желания. Впрочем, женщина распалялась ещё быстрее меня. Не в пример ленивой проститутке из Цунадзимы, она охотно отвечала на мои ласки, и я получил большое удовольствие. После завтрака я присоединился к приятелям и расплатился за себя и за них. Ясиме я сказал, что нашёл девочку, которая ну точь-в-точь моя прежняя подружка, и он захохотал, заколыхавшись всем своим крупным телом.

Дня три я прожил у Ясимы, но у него было слишком тесно, и, походив по посредническим конторам, я в конце концов снял квартиру в Хонго, на улице Кикудзака. Оттуда было удобно ездить и в диспансер на Суйдобаси, и в юридическую консультацию на Каябатё, да и до Ёсивары рукой подать. Спустя неделю я снова пошёл в то же заведение и взял ту же женщину. Она оказалась родом из Тибы, и её деревня находилась неподалёку от той, где жила Сидзуя. Мне почему-то с самого начала казалось, что она должна быть из тех мест, я наугад спросил, и оказалось — точно, оттуда. Конечно, я не принимал за чистую монету всё, что она говорила, но у неё был совершенно такой же выговор, как у Сидзуи, это меня растрогало, и я стал бывать у неё едва ли не каждый день.

Весело проводя время в барах, борделях, танцзалах и игорных домах, я растратил все деньги, которые украл у матери, у меня не осталось даже на лечение, я всё реже заглядывал в диспансер и в конце концов перестал принимать лекарства. Я знал, что это приведёт к активизации процесса в лёгких, но мне было всё равно.

Когда я сжимал в объятиях хрупкое женское тело, когда, встряхивая в бочонке кости, слышал визгливый смех Ясимы, когда переступал в танце слегка заплетающимися ногами, меня охватывало ощущение, пусть отдалённо, но всё-таки сходное с тем, которое я испытал во время падения в горах Цуругидакэ. То обстоятельство, что я болен, причём болен неизлечимо, казалось мне подарком судьбы, сознание обречённости до крайности обостряло все мои чувства, заставляло по-новому относиться к самому факту своего существования: пусть мне дан лишь краткий миг, но я проживу его, как подобает человеку, наделённому горячей, полноценной плотью. Если бы врач вдруг объявил мне, что ошибся в диагнозе и мне ничего не грозит, это было бы для меня большим ударом.

В апреле я явился в юридическую консультацию Огиямы. Оставшись без гроша, в рассрочку купил себе костюм и швейцарские часы. Посетив накануне парикмахерскую и принарядившись — сам я казался себе просто верхом элегантности, — явился на работу за несколько минут до назначенного времени. Начальник представил меня остальным служащим — то есть тем двоим мужчинам и пяти женщинам, каждому я протягивал приказ о своём назначении и кланялся. В приказе, отпечатанном на пишущей машинке, говорилось, что я принимаюсь на работу с жалованьем 250 йен в день и с трёхмесячным испытательным сроком. Получалось, что в месяц я буду получать около семи тысяч йен — сумма смехотворная, её с трудом хватало на выплату взносов за купленный костюм и часы, а если учесть, что в последнее время я тратил больше тридцати тысяч йен в месяц…

С первых же дней я стал приглядываться к самому молодому служащему, надеясь, что это поможет мне составить представление о характере будущей работы. Этот парнишка сразу после окончания начальных классов лицея был взят в консультацию, и вот уже пять лет служил здесь мальчиком на побегушках. Чтобы закрепить знакомство, я пригласил его сыграть вечерком в субботу в маджонг, и он охотно согласился. В партнёры я выбрал добропорядочных служащих — Иинуму и Н. — праздные гуляки вроде Ясимы и Фукуды не соответствовали моему замыслу — и снял флигель гостиницы на горячих источниках Цунадзима. Парнишка оказался полным профаном, и я не спускал с него глаз, подсказывая каждый ход, в результате ко второму раскладу он стал кое-как справляться с игрой. В благодарность за это он порассказал мне немало интересного о внутренней жизни консультация. Я узнал, что наш начальник большой дока по части налогов, что раньше он работал в Налоговом управлении, откуда уволился по возрасту, что юридической консультация называется условно, чаще всего — очевидно по причине её близости к кварталу Кабутотё [15] — туда обращаются за советами по налоговым вопросам, возникающим при операциях с ценными бумагами и при передаче имущества, что в акциях начальник тоже разбирается неплохо и проводит много времени на бирже, где у него знакомые брокеры, что реальной властью в консультации обладает старик Окабэ, который после начальной школы мало где учился в силу стеснённых жизненных обстоятельств и теперь очень обеспокоен тем, что в консультации появился выпускник университета.

15

Кабутотё — улица, где сосредоточены фирмы, занимающиеся ценными бумагами и пр.