Приглашенная

Милославский Юрий Георгиевич

Сашка шла уверенно, звонко, не ошибаясь в направлении. А я, вопреки уговорам и просьбам, все же увязался за ней, не решаясь, впрочем, ее догнать. Нечто подобное однажды происходило; я шел за Сашкой, торопившейся на вечерние занятия в университете, – шел вдоль огромной…ской площади. А она, зная, что творится у нее за спиной, двигалась всё быстрее и быстрее, но то и дело с испугом и враждебностью вполоборота косилась на меня: а вдруг я отважусь и настигну?

У самой лестницы, ведущей на эстакаду, по которой в Астории пущены поезда метро, Сашка приостановилась и забавно просигналила мне сразу двумя руками: сигналы означали утешение и обещание.

– Сашка, – крикнул я, – у тебя же денег на дорогу нет!– Полный карман мелочи! – и Сашка выставила напоказ свои

ярко-белые вытянутые пальцы, сведенные в щепоть – в ней были, очевидно, зажаты монетки, – и, больше не оглядываясь, заторопилась вверх по ступеням.

Возвратясь к себе, я сразу же позвонил Александре Федоровне, повторив процедуру вызова трижды, с малыми промежутками, но мне не ответили. Посланий я не оставлял, что, кстати, было бы невозможно, т. к. Чумакова не собралась, а скорее всего – не пожелала приобрести у телефонной компании эту нехитрую услугу. Притом Александра Федоровна жаловалась мне, что с некоторых пор ее стали донимать по ночам ошибочными звонками и оттого она, перед тем как укладываться, обязательно отключает телефон – а потом, с утра, иногда забывает вернуть телефонный провод обратно в розетку.

Я не стал предпринимать новых попыток, решив дождаться утра. Это далось мне чрезвычайно легко: я больше не хотел ничего слышать и о чем бы то ни было толковать.

Не берусь также внятно обозначить, как прошла ночь после ухода Сашки, – по совершенной невозможности сообразить главное: спал ли я, или безнадежно полуношничал? пытался ли вникнуть в произошедшее? Пожалуй, я спал. Не упуская при этом из виду, что холодильник был сверху донизу полон припасенными для Сашки сладостями, ягодами и фруктами; я также чувствовал, как лежат на полках в шкафу розовые подарочные мешочки с наборами черных и сиреневых трусиков, равно и многое другое, на что Сашка не успела даже поглядеть.

С утра в «Прометеевский Фонд» я обращаться не стал – это от них, по моим расчетам, должно было вскоре последовать обращение, – а после ранней короткой прогулки отправился в Знаменский собор, куда обязательно собирался пойти с Чумаковой – возможно, на какую-нибудь праздничную архиерейскую службу.

Это намерение входило в нашу программу действий, я не хотел оставлять его вовсе неисполненным.

Здесь следует указать, что в самый день первой панихиды по Кате, на которую пришла Сашка, мною был также куплен помянник, куда добродушным о. иеромонахом мне было велено сейчас же занести тех, кого я желал бы видеть под рубриками «о здравии» и «об упокоении». Я отлагал это дело со дня на день, потому что ни разу не смог вспомнить никаких иных имен, кроме, разумеется, своего, Сашкиного и Катиного. Теперь же о. иеромонах попросил меня, как он выразился, «за послушание», выполнить эту работу при нем. Но когда я, вписав как можно разборчивей Катино полное имя, хотел было с помощью той же ручки распорядиться и насчет меня с Чумаковой, о. иеромонах позволил себе возразить:

– А это лучше… вот… карандашом. Живых лучше… карандашом.

– Это по традиции?

– Для удобства. Чтобы потом не черкать в помянничке, а то некрасиво. Потому что приходится черкать или, знаете, таким белым liquid’ом замазывать. Иногда даже вычитывать неприятно. Поминаю – и немножко искушаюсь: неужели, думаю, некому было пояснить этим рабам Божиим, что удобнее взять карандаш. Не пришлось бы ничего марать, и место бы сохранилось: карандаш стереть – и всё. А то так бывает неаккуратно. Поэтому живых вносим карандашом, а когда уйдут – за упокой уже можно чернилами. До века.

– Навсегда.

– Это, знаете, такая вещь, нам точно неизвестная. Вот я прошлой весной на Святой земле был, а наши монашки, инокини наши в Гефсимании, на Елеоне, говорят, что масла на лампадки стало меньше уходить.

Я попросил его пояснить высказанную мысль.

– Масличка для лампадок теперь меньше уходит, – как-то конфузливо повторил он. – Лампадочки там неугасимые сколько лет те же самые висят, и масличко из нашего сада такое же самое. И они ж, сестрицы, давно знают, сколько его надо. А вот года как три расход меньше: утром одинаково доливали, а сейчас приходят

и видят – нет, еще половина не выгорела. Так что мы говорим: навсегда, вечно – а оно сколько вечно пребудет?

Настоящий смысл переданного о. иеромонахом отчего-то рассердил меня. Я сделал вид, будто не сообразил, к чему он ведет, и, глубоко поддавая стержнем, большими, раздельно стоящими буквами начертал столбиком на первой «заздравной» странице:

АЛЕКСАНДРУ

НИКОЛАЯ

О. иеромонах не препятствовал моему своеволию. Он, по-видимому, слегка опешил, но уже мгновение спустя, как бы что-то сообразив, понимающе и даже с некоторой лихостью усмехнулся, хмыкнул и радостно продолжил: «Молодец! Правильно! Мы же с вами будем жить вечно!»Я двинулся в направлении вестибюля, но взволнованный о. иеромонах буквально рванулся мне наперерез, остановил – и, беспорядочно жестикулируя, всё повторял и повторял: «Правильно! С праздником вас! Не может быть никаких других мнений! Вечно мы будем с вами жить! И никаких разговоров!»

К трем пополудни я дозвонился до Сашки. «Д’ы…», – с досадой ответил мне мужской голос. То был ее сын-предприниматель. Я представился ему давним знакомым, и после кратких ознакомительных расспросов он пояснил, что только сегодня днем к нему обратились Сашкины соседи по коридору (дом был устроен по принципу т. н. гостинки) и сообщили, что Александра Федоровна «что-то собачку свою не выгуливает, а она там скавчит[78] ». Сын оказался вынужденным оставить свои занятия и срочно ехать на квартиру матери. Открыв дверь своим ключом, он обнаружил Александру Федоровну лежащей на полу прихожей, причем на запястье у нее была надета петелька от поводка, пристегнутого к ошейнику известного мне по Сашкиным рассказам Чижика. От выпавшего на его долю ужаса пес оказался в таком состоянии, что сыну пришлось «выставить его на двор», где он и сейчас «туда-сюда бегает и с ума сходит». Тело же Александры Федоровны находится в морге, причем было определено, что смерть наступила утром, а причиной ее явился обширный инфаркт. Отпевание, кремация и погребение урны пройдут, скорее всего, дня через три-четыре. Прах будет, по выражению сына, «подхоронен» на участке, где покоятся отец и мать Александры Федоровны. Супруг Александры Федоровны, поскольку находится в заграничной командировке, прервать ее не может и возвратится только к девятому дню – по словам сына, «на вторые поминки»: за границей он «задействован в дорогостоящем оборонном проекте».

Из «Прометеевского Фонда» никаких вестей не поступало, но я больше не видел причин добиваться от них свиданий и пояснений. Я был заранее официально предупрежден о подобной возможности; а настоящих подробностей произошедшего или хотя бы подтверждений моих догадок мне все равно не удалось бы от них добиться.

Всё, что теперь представляло для меня интерес, могло еще находиться в галерее «Старые шляпы».

И вправду, картина Маккензи оказалась на своем месте, что меня, признаться, не удивило. Ограждения не снимали, но в отличие от того, что было месяцем раньше, составляющие его фрагменты конторского «кубика» теперь держали разомкнутыми, так что к портрету Сашки было можно и подойти.

– Ты удачно поспел, Ник, – сказал мне Нортон Крэйг, – завтра с утра ее увезут к заказчику. Все готово.

– Мне бы хотелось…

– Свободно, Ник! Почему бы и нет? До самого закрытия музея картина в твоем распоряжении.

Количество «риз» многократно возросло, так что свободного пространства на портрете более не оставалось. Эти «ризы» достаточно тесно прилегали одна к другой, отчего все они вместе представляли собой подобие как бы некоего панциря, м.б., лучше сказать – брони. Отдельная «риза»-маска покрыла все Сашкино лицо. Как и прежде, на поверхности были мастерски выдавлены/выгравированы те графические подробности изображения, которое под ними предположительно находилось. Нелепой «концептуальной» клетки с крысой больше не было. На ее месте красовалось выпуклое, также металлическое, но, в отличие от «ризы», черновато-синего с побежалостью окраса подобие закрытой дверки или, скорее, печной заслонки.