Приемщица
Шрифт:
– Это что? – я поразилась; увидеть такой лозунг в центре планирования семьи казалось по меньшей мере странным.
– Это осталось с прошлого нового года, – пояснила Катя, наливая мне кипятку. – Готовились не по-детски. Танька, что до тебя работала, когда-то где-то оформительствовала.
– Аксинья у своего сына взяла кисти и другие краски, подхватила Ада. – Целую неделю все расписывали. Потом этот решили оставить.
– И читаем его каждый раз, отсюда выходя.
– Слушайте… – я снова повернулась к столу. – Как-то это не вяжется. Доктор мне расписывал благородное дело, и
– Плодить кривоногих уродцев – дело в самом деле благородное, – Катя кивнула. – По крайней мере, для наших зарплатных карточек. Но что касается разрядки – там козлиная сущность этих козлов проявляется полностью.
– И в это верю даже я, между пипирами, – подтвердила Ада. – Как и в то, что мне надеть нечего.
– Что – «надеть»? – опять не поняла я. – Халат…
– Да ничего не надо надевать. Просто вспомнила, как у нас в школе молодая математичка говорила, что у нормальной женщины есть три аксиомы. Первая: все мужики – козлы. Вторая: мой ребенок – лучший на свете…
– Не пробовала, но уверена, – вставила Катя.
– Я пробовала – подтверждаю, – сказала я.
–…И третья – мне надеть нечего.
–…Девчонки!
В комнату отдыха, размахивая всем телом, влетела Саша и остановилась на пороге. Наша начальница каждой из нас годилась в дочери, но обращение с первого раза показалось мне естественным. Ведь любая женщина до определенного момента старается увеличить свой возраст, а после – уменьшить; в данном случае встречные интересы совпадали.
– Заходи, – сказала Катя.
– Я… что-то спросить хотела, – ответила девушка, покосившись на меня. – По ходу из головы вылетело. Вспомню – зайду. Попозже.
Я мгновенно догадалась, что здесь происходит еще нечто, и я как новенькая кажусь лишней.
Допив кофе и взглянув на часы, я соврала, будто мне надо съездить на прежнюю работу, подписать приказ об увольнении и забрать трудовую книжку.
Напарницы тепло со мной попрощались, а Саша помогла найти выход через параллельный коридор в Оксанину приемную.
7
Шанин сказал, что первое время мне нужно не работать, а присматриваться и запоминать правила, не думая ни о чем ином.
Сначала я делала это, не высовываясь из комнаты и почти не вставая со стула, а лишь развернувшись лицом к выходу.
Это получалось без труда, поскольку наша забеленная дверь всегда стояла открытой; все происходящее по обе ее стороны шло на глазах у всех и никого не смущало.
Работа поразила меня в первый день.
Но еще больше потрясла «физиологическая разрядка» – точнее глубина и полнота действия, которое посторонний человек назвал бы элементарной половой разнузданностью.
На второй или третий день после моего появления начальница нашего отдела ходила в плотных трусах.
Никому из женщин объяснения причин не требовалось, но донор, отработавший с Катей, сдавший продукт и теперь требовавший разрядки, в женских тонкостях не был сведущ.
Или был, но не желал их принимать в расчет.
Мужчина топтался у стойки, Саша кивала в сторону настенных фотографий, показывала
Девушка что-то возражала, потом до меня донесся ее голос:
– В рот я не беру, чтоб ты знал!..
Донор заговорил что-то еще.
Саша пожала плечами и сняла трубку внутреннего телефона.
– Сейчас вызовет Ксанку, – пояснила Катя, зачем-то встряхнув банку с кофе.
Меньше, чем через минуту по боковому коридору пролетел цокот каблуков, и к нам в комнату вошла секретарша.
– У Саши праздник красных трусиков, твоего портрета еще не вывесили, – сказала она мне и взялась за молнию белого халата.
Привычно и никого не стесняясь. Я сразу поняла, зачем ее вызвали.
Когда Оксана осталась в темно-вишневом кружевном гарнитуре, я отметила, что бедра ее имеют грушевидную форму, любимую некоторыми мужчинами. Живот подкачал: после родов он не сократился, был весь в складках и морщинах. Впрочем, к моему возрасту у этой милой женщины все еще могло подтянуться. Но когда секретарша разделась полностью, я ее искренне пожалела.
Мой первый мужчина – институтский философ, приобщивший меня в летнюю сессию второго курса – человек нехороший, но умный, повторял, что обнаженная женская грудь принципиально не может быть некрасивой. Этот девиз, внедренный в мое сознание почти одновременно с мужским предметом, внедренным в мое девственное тело, сослужил добрую службу. Я пребывала в счастливой убежденности, что голая я прекрасна уже потому, что голая, до тех пор, пока не поумнела. Но к тому моменту мое тело развилось до нынешней степени совершенства и никакие мантры уже не требовались.
Не знаю, что сказал бы похотливый философ об Оксаниной груди. Но я смотрела на нее и мне в голову приходили даже не собачьи уши, а что-то еще более неподходящее.
Оксана заметила, что я ее рассматриваю, усмехнулась, но не прикрылась.
Глотнув кофе прямо из Катиной чашки, секретарша поспешила в цех, оставшись в туфлях на толстых красных подошвах. Она шагала с нарочитым эротизмом, и я отметила, что у нее очень красивые волосы – волнистые, темно-русые, покрывающие всю ее спину. Чуть ниже на пояснице красовалась отвратительная цветная татуировка в кичевом стиле, напоминающая то ли орнамент из колючих веток, то ли условные знаки каких-то самурайных придурков. А икры ее, пока их до нужного места прикрывал халат, были куда красивее, чем в голом виде.
Донор увидел ее и расплылся улыбкой во всю физиономию.
Они перекинулись парой слов – видимо, уточняли детали.
Мужчина лег на кушетку, Оксана устроилась верхом. Я невольно отметила, что еще одним некрасивым местом ее тела оказались колени: в такой позе они казались костистыми. Донор охватил ее груши, она взяла себя за уши – и началось то, что в книгах иногда обозначается многоточиями, а в фильмах моей молодости всегда прерывалось затемнением.
Ада отработала – донор отпустил ее зад и пошел к стойке. Сдав дозу и расписавшись, он сел в боксе, соседнем с тем, где разряжала секретарша.