Президент

Ольбик Александр Степанович

— А какая разница между дымным и бездымным?

— Существенная. Разница в пропорциях калиевой смеси и селитры с серой… В бездымном порохе больше серы и селитры, а в черном порохе все наоборот…

— И вы эту разницу вот так… запросто почувствовали? — в голосе Кулика проскальзывал нескрываемый скептицизм.

Ахтырцев опустил голову, собираясь с мыслями.

— Обоняние у меня такое… в каком-то смысле редкое, и все из-за астмы. Могу сказать, какой фабрики вы курите папиросы…

— Ну, ну, — Кулик положил папиросу в пепельницу. — Любопытно послушать…

— Да все

очень просто: вы курите «Беломор» нашей табачной фабрики, на которой, видимо, злостно нарушают технологию… Ведь во всех табачных изделиях должны присутствовать ароматические добавки, всякого рода компоненты, чтобы перебить никотиновую горечь… Так вот, в этих папиросах, — Ахтырцев кивнул на лежащую в пепельнице «беломорину» , — совсем отсутствует медовая добавка. Более того, я вам скажу, какой туалетной водой вы сегодня после бритья пользовались?

— Любопытно послушать, — повторил Кулик и в глазах его впервые загорелся огонек заинтересованности.

— Да это проще простого: французская туалетная вода «For men» ? 3, а полчаса назад у вас был посетитель… может, коллега, который пользуется водой «Mafija Boss» , продающейся в каждом киоске и представляемую, как французский парфюм… А по сути та же крутка…

— О, черт, может, мне вас взять на полставки Шерлоком Холмсом? — Кулик даже поднялся с места, видимо, ассоциация с только что названным одеколоном была ему неприятна. — Вы что, коллекционируете запахи?

— Жизнь заставляет, вернее, моя хвороба. От запаха жасмина могу Богу душу отдать, а от сигаретного дыма и выхлопных газов хоть бы хны… Приходится жить с оглядкой.

— Хорошо, вашу информацию проверим, — говоря эти слова, Кулик вспомнил напутствие недавно побывавшего в Воронеже Платонова. Тогда он сказал: «Малейшие подозрения на присутствие террористов надо проверять и перепроверять…» — Вы сказали, что этот посетитель был в фуфайке и синей кепке?

— Да… Крепкий мужик. Совсем не похожий на местных спившихся колхозников…

— Ну если судить по внешнему виду, то никогда не скажешь, что вы строитель, а уж по рассуждениям — чистый профессор Сорбонны… А чем, кроме пороха, еще от вашего посетителя пахло?

— Сыростью, какая бывает в долго нетопленых и неостеклененных помещениях. У меня в багажнике сетка с пустыми бутылками, которые он оставил на нашей площадке за панелями. Если они вам пригодятся, могу поделиться…

Кулик развел руками, как бы демонстрируя, что у него нет слов, чтобы выразить благодарность. И действительно, как ни муторно у него было на душе, а визит прораба здорово релаксировал и полковник от души пожал тому руку. «Интересный малый, хотя с некоторой придурковатостью» , — подвел итог встрече Кулик, глядя вслед выходящему из кабинета необычному визитеру.

— Бутылки передайте дежурному, я ему сейчас перезвоню, — Кулик поднял из пепельницы папиросу и жадно затянулся. И впервые за многие годы ничего кроме ядовитой горечи он не почувствовал. «Жулики нашли на чем наживаться, тьфу ты черт…» — и он зло ткнул папиросой в пепельницу, где она и осталась лежать в скукоженном, червеобразном виде.

Однако случилось непредвиденное: то ли от накануне выпитого, то ли из-за

изменения погоды, а, может быть, в результате разговора на тему терроризма, у полковника Кулика внезапно поднялось кровяное давление. Сначала он почувствовал неполадок в левой стороне груди, затем перед глазами зарябило, запорхали черные мушки и в голове зашумело, словно кто-то там открыл водяной кран. Он уже начал терять сознание и лишь успел нажать на кнопку звонка дежурного, который сразу же явился в кабинет. Увидев шефа упавшего головой на стол без признаков жизни, он тут же вызвал «скорую помощь» , после чего позвонил в свою санчасть, находящуюся в одном корпусе с Управлением.

Полковника увезли в госпиталь, в реанимацию, где он пришел в себя лишь через полтора часа. Врачи констатировали сильнейший гипертонический криз. Кулик порывался что-то сказать врачу, но тот, приказав ему не разговаривать, оставил на попечение медсестер… Когда одна из них наклонилась к нему, чтобы всадить в вену иголку капельницы, Кулик, резко отдернув руку, сказал:

— Если сейчас же вы, сестричка, не свяжитесь с Управлением и не вызовите ко мне майора Костикова, я не позволю вам до меня дотрагиваться.

Эту фразу услышала находящаяся в палате старшая медсестра и, ни слова не говоря, отправилась ябедничать начальнику отделения подполковнику Косьяну. За свою пятидесятитрехлетнюю жизнь этот человек достаточно навидался всякого человеческого добра и потому отнесся к словам медсестры с полной ответственностью.

— Ладно, идите и передайте полковнику, что его просьба будет передана майору Костикову.

Когда медсестра ушла, Косьян позвонил в Управление ФСБ и попросил соединить его с майором Костиковым, которого он знал лично и который тоже несколько раз проходил стационарное медицинское обследование в этом отделении.

Костиков — заместитель Кулика по оперативной части и в тот утренний час находился на конспиративной квартире, где встречался с одним из своих агентов. Когда будет на месте — неизвестно. Косьян сам спустился вниз и зашел в палату, где лежал Кулик. Рассказал о звонке в Управление ФСБ, затем измерил Кулику давление, послушал сердце и после небольшой паузы констатировал:

— По-моему, худшее, Владимир Борисович, позади. Ваше состояние позволяет вам пару минут поговорить по мобильному телефону, — врач вытащил из кармана халата трубку и положил рядом с подушкой полковника. — Только не нервничать, говорить спокойно и не более двух минут.

Но все складывалось скверно: мобильный телефон майора Костикова был отключен, дежурного адъютанта тоже не было на месте — обеденное время… А минуты утекали, как песок сквозь пальцы. Возможно, уходили невозвратные мгновения, после истечения которых все будет запоздалым и никчемным. Однако усилием воли он старался не впадать в панику, и, закрыв глаза, несколько минут лежал без движения. Подняв веки, взглянул в окно, в верхних сегментах которого тихонечко колыхались ветки старого вяза. Некоторые листочки уже подрумянились, что предвещало скорый исход лета. Абсолютная тишина в палате и отрадно голубая заплата неба, которую он видел в окне, внесли в душу успокоение.