Преступление
Шрифт:
Моторы «Боинга-747» вскрывают очередной слой атмосферы, и тряска прекращается. У Леннокса гудит в ушах. «Боинг» рвется вперед. В черноту. Видимость нулевая. Полет проходит вслепую.
Понятно, почему террористы и правительства — то есть те, чья доля в наших страхах особенно велика, приходит к выводу Леннокс, — почему они делают ставку на авиаперелеты. Мы еще и на борт не ступили, а душа уже в пятках. Остается только направить наш страх в нужное русло — либо с помощью жестокости, либо с помощью ее вечной спутницы, безопасности с медвежьими ухватками.
Колени
Вокруг Леннокса стягивается темнота. Кажется, даже манит, кивает.
Чего ему волноваться? Он же в отпуске. Он сделал свою работу. О чем жалеть? Идти на поводу у своих эмоций, вот как это называется. Но Леннокс ничего не может с собой поделать. Во рту металлический привкус. Не может не терзать себя мыслями. Нервы колются, как остриженные волоски. Он снова сам себя боится. Надо было больше таблеток брать.
— А вдруг самолет разобьется? — шепчет Леннокс. Смерть представляется ему огромным пустырем. — Это будет полное освобождение.
— Я все же думаю, подружки невесты должны быть в бледно-голубом, — говорит Труди, не отвлекаясь от журнала. — Но
выглядеть мышкой рядом с Аделыо у меня ни малейшего желания. — Она поворачивается к Ленноксу, в глазах ее ужас. — Ты
ведь не хочешь сказать...
Рэй Леннокс вспоминает фотографию, что родители Труди держат на камине. Труди там совсем малышка. К сердцу поднимается теплая волна. Труди — единственное дитя; единственный шанс родителей не кануть в безвестность. Что, если бы все было...
Очередной укол тревоги.
— Труди, ты же знаешь, я тебя никому в обиду не дам. Ты мне веришь? — с отчаянной настойчивостью спрашивает Леннокс.
В расширенных глазах Труди — пафос героини мыльной оперы.
— По-твоему, она хорошенькая, да? Не отпирайся, Рэй, за милю видно, что ты к ней неровно дышишь.
Труди резко поворачивается к Ленноксу. Она в облегающем коричневом свитере в поперечную полоску, на небольших острых грудях каждая полоска образует волну. Когда-то (несколько недель назад) этот резкий поворот и эти волны Леннокса возбуждали.
«Она хочет быть идеальной невестой. Бедняжка Бритни Хэмил, наверно, тоже хотела».
Леннокс обнимает Труди, прижимает к себе, вдыхает ее парфюм, запах ее шампуня. Чувствует удушье. Будто в горле застряло инородное тело. Голос у Леннокса такой слабый, что Труди, пожалуй, его и не слышит.
— Труди, я люблю тебя... Я...
Она изворачивается, высвобождается из объятий, отталкивает Леннокса. Впервые за время полета смотрит ему в глаза.
— Что не так, Рэй? Что?
— Дело, которое я вел... о похищении маленькой девочки...
Труди резко встряхивает головой, Труди поспешно прикладывает пальчик к его губам.
— Рэй, никаких разговоров о работе. Ты ведь обещал. Ты должен был оставить проблемы дома. Мы же все распланировали. Тебе и Боб Тоул то же самое сказал. Вот его слова, если я правильно помню: даже не думай о работе. Не думай. Отдыхай. Все оставь в Шотландии. Наша цель — улететь от проблем и как следует спланировать свадьбу. А ты опять пьешь, хотя и знаешь, как я к этому отношусь, — выдает Труди на
Леннокс отмечает, что Труди говорит по-американски: «оставить проблемы», «улететь от проблем». Оба клише стучат у него в висках. Оставить. Улететь.
Куда?
Куда улетает душа, оставив проблемы?
Появляется стюардесса с напитками. Труди просит белое вино. Шардоне. Леннокс берет две «Кровавые Мэри».
Труди откидывается в кресле. Головка ее клонится к плечу. Голосок воркующий, напевный.
— В наше время любай работа связана со стрессом. Поэтому надо учиться оставлять проблемы за бортом.
«Опять!»
— Мы целых две недели проведем на море, на песчаных пляжах, под солнцем... Это же здорово! — Труди толкает Леннокса локотком, надувает губки. — Рэй, я тебе по-прежнему нравлюсь! — И снова проделывает трюк с резким поворотом.
— Конечно, нравишься. — У Леннокса в груди и в горле спазм. Его гортань не шире соломинки. Он в ловушке; прижат к иллюминатору, слишком маленькому, чтобы вырваться в небо, чтобы забыться. Леннокс смотрит на свою искалеченную, забинтованную правую руку — мешок поломанных костяшек, фаланг и пястных костей. Сколько еще кальция придется искрошить, сколько времени понадобится, чтобы в попытках пробить дыру в этом вот самолете оба кулака стали бесформенной массой? Между Ленноксом и проходом сидит Труди, рядом с Труди — пожилая женщина. Черты лица у нее резкие, тело усохшее, руки костлявые. Должно быть, ровесница его матери. Леннокс вдыхает грязный, сухой, многократно прокондиционированный самолетный воздух.
У пожилой женщины кожа цвета плавленой пластмассы. Впечатление, будто кондиционеры ее окончательно иссушили. Вдобавок у нее возрастные пигментные пятна оранжеватого оттенка. Интересно, на сколько часов можно состариться за время восьмичасового перелета. Не надо говорить Труди, что с собой у него не более полудюжины таблеток; не надо говорить, что в Майами он намерен с них слезть.
Голос у Труди упавший.
— Рэй, если хочешь, я это сделаю. Если таково твое истинное желание...
Леннокс подносит к губам пластиковый стаканчик и цедит водку. Рука его дрожит. Дрожь передается телу. Сколько еще понадобится таких вот смехотворно маленьких стаканчиков, чтобы заставить отступить, чтобы унять дрожь?
— Дело в том... — выдавливает Леннокс.
— ... Потому что я, Рэй, хочу доставить тебе удовольствие именно такого рода, правда хочу, — молит Труди, пожалуй, не сколько громче, чем позволительно — в баре аэропорта она выпила пару коктейлей, да еще шардоне, да самолет набирает высоту. Труди оборачивается к соседке, женщины — молодая и старая — обмениваются сахариновыми улыбками, потом приветствиями.
Леннокс думает о преступлении. В то утро он сидел у себя за столом, и...
Труди толкает его локотком под ребро. Повышенные тона сменились у нее тихим шепотом. Над глянцевой верхней губкой пушатся тончайшие волоски.