Прерванная дружба
Шрифт:
Сразу после обеда Рене сбежал из столовой к себе в комнату и поспешно распаковал чемодан, из которого извлёк кучу всевозможных свёртков. Затем помчался на кухню и, постучав в дверь, весело спросил:
– Можно войти. Марта?
Старуха почтительно присела перед ним, но через минуту уже крепко его обнимала.
– Наконец-то мой мальчик вернулся… А как вырос, какой стал сильный… и ни капельки не изменился…
Марта чуть не плакала. Рене обхватил обеими руками, полную талию старухи.
– Совсем не изменился, говоришь? Берегись
– До чего же хорошо вернуться домой! – крикнул он, врываясь, как ликующий смерч, во двор, где его дожидался Анри, желавший показать брату хозяйство. – Как будто снова стал мальчишкой!
– Если бы ты только знал, как мы рады, что ты вернулся, – любовно проговорил Анри. – Но тебе ведь в английской школе не было плохо, а?
Рене посмотрел на него с удивлением.
– Плохо? Да как может быть плохо в такой замечательной школе?
– А учителя? Они хорошо к тебе относились?
– Да, в общем, ничего. Старикан Бриггс был нашим лучшим крикетистом. Директор иногда шумел, но это у него от подагры, – а когда кому-нибудь приходилось плохо, на старика можно было положиться. А о спорте и говорить нечего. Знаешь, ведь в последний раз мы всыпали Регби!
– Неужели ты совсем не скучал по дому, так далеко от всех нас?
– Но ведь со мной были Гильберт и Фрэнк, а в случае нужды всегда можно было бы добраться до дяди Гарри и тёти Нелли. Это всё равно что иметь два дома… Нет, но как же тут всё-таки замечательно! В этом бассейне, наверно, можно плавать… Ах, чёрт возьми!..
Рене увидел большие каштаны. Он долго смотрел на них молча, потом повернулся к брату. Глаза его сияли.
– А я и забыл, что они такие большие!
Они осмотрели службы. Рене сразу подружился с полдюжиной огромных кудлатых псов и проявил живейший интерес к голубятне, кроличьим садкам и птичнику. Лошадей он осмотрел довольно критически и, сам того не ведая, обидел брата, не выразив восхищения при виде крутобоких белых коров и откормленных чёрных свиней. Потом они услышали цоканье копыт, и Жак, ездивший за покупками на рынок, поспешно соскочив с лошади, кинулся здороваться со своим любимцем. Когда старик развернул свой подарок, его глаза наполнились слезами.
– Подумать только! Сколько времени прошло, а господин Рене не забыл, какие я люблю трубки!
Рене потрепал старую гнедую кобылу по холке.
– Да, да, господин Рене, это та самая Диана, на которой вы учились ездить верхом. Она ещё ничего лошадка – от самого Аваллона шла рысью и, видите, даже не вспотела. Уж можете себе представить, как я спешил повидаться с вами после стольких лет. Ох, и выросли же вы! В последний раз, как я вас видел, вы сидели в парижском дилижансе – совсем ещё дите, в лице ни кровинки, и такой худенький. Я чуть не заплакал, когда вы сказали: «Прощай, Жак», – да так жалобно! И куда,
Тут старик смутно почувствовал, что Рене как будто не по себе. Прервав поток воспоминаний, он вынул из кармана письмо.
– От мадемуазель Маргариты.
Когда братья пошли дальше, Анри неуверенно сказал:
– Надеюсь, ты не рассердился на Жака? Он наш старый преданный слуга, и отец обязан ему жизнью, поэтому мы ему многое разрешаем. У нас здесь в деревне все попросту, но в Англии ты, должно быть, отвык от такой фамильярности слуг. Жак любит поговорить, но ведь это не от непочтительности.
Рене пришёл в ещё большее замешательство.
– Какие там слуги, – пробурчал он. – Дело совсем не в этом! Пусть себе болтает сколько хочет, – просто я терпеть не могу, когда разводят всякую сентиментальную дребедень.
Ответ брата привёл Анри в недоумение, – он так и не понял, что хотел сказать Рене. Взглянув на Рене, он увидел, что тот хмурится, читая письмо. Это было вежливо-сухое, как урок чистописания, послание, очевидно продиктованное кем-то из взрослых и написанное на линованной бумаге круглым аккуратным почерком. Подпись занимала три строчки.
Маргарита
Алоиза
де Мартерель.
Покачав головой, Рене сложил письмо.
– И зачем маленькой девочке имя в три раза длиннее её самой? – сказал он задумчиво. – По-моему, ей вполне хватило бы «Мэгги Мартель». А когда у неё начинаются каникулы, Анри? Она просит, чтобы я почаще к ней приезжал. Разве она сама не скоро приедет домой?
Анри удивлённо взглянул на брата.
– Но… как же она уедет из Аваллона. Она всегда там живёт.
– Всегда там живёт? И у неё не бывает каникул? Да неужели бедняжка круглый год сидит там взаперти со свирепой старой тёткой?
– Тётя очень добрая и славная, – с мягким упрёком отвечал Анри. – Я уверен, что Маргарите у неё очень хорошо… насколько это возможно для девочки с её увечьем.
Рене остановился как вкопанный.
– С её у… Послушай, она что… чем-нибудь больна?
– Разве ты не знаешь, что она прикована к постели?
– Прикована к постели? И давно?
– Но… вот уже больше трех лет, после той тяжёлой болезни.
– Я ничего не слыхал ни о какой болезни. Неужели она всё время лежит в постели? Всё время?
– Нет, конечно! У неё есть кушетка, специальная кушетка на колёсиках. Маргариту перевозят из комнаты в комнату, а в хорошую погоду выносят в сад. Но как же так? Ты ничего не знал?
Рене помолчал, потом спросил:
– Ты мне когда-нибудь писал об этом?
– Нет, я… я, наверно, думал, ты знаешь.
– И все, наверно, тоже так думали. Что с ней?
– Помнишь, она упала с лестницы в день маминых похорон?